Сходство и различие Онегина и Печорина

Введение

Вопрос о герое своего времени неизменно привлекал внимание людей, оставаясь актуальным на протяжении столетий. Классики русской литературы не раз обращались к нему в своих произведениях. Меня эта тема заинтересовала ещё в тот момент, когда я впервые познакомилась с творчеством Пушкина и Лермонтова. Именно поэтому я выбрала её для своей работы. «Евгений Онегин» в стихах и «Герой нашего времени» считаются вершинами отечественной словесности первой половины XIX века. В центре обоих произведений находятся личности, которые по уровню развития превосходят своё окружение, однако не могут найти достойного применения своим способностям и силам. Таких персонажей принято называть «лишними людьми». Цель моего исследования — рассмотреть типы «лишних людей» на примере Евгения Онегина и Григория Печорина, поскольку они наиболее ярко воплощают черты своей эпохи. Одной из задач, которые я перед собой ставлю, является выявление общих черт и отличий между этими героями с опорой на работы В.Г. Белинского.

I. Проблема героя времени в русской литературе

Онегин представляет собой характерную фигуру для дворянской молодёжи 1820-х годов. Ещё в «Кавказском пленнике» Пушкин пытался изобразить в герое «ту преждевременную старость души, которая стала основной чертой молодого поколения» [14, 167]. Однако, по собственному признанию поэта, тогда эта задача оказалась ему не по силам. В романе «Евгений Онегин» замысел был воплощён в полной мере, и автор создал по-настоящему типичный образ.

М.Ю. Лермонтов — писатель «совсем иной эпохи», хотя его отделяет от Пушкина всего лишь десятилетие.

Годы суровой реакции наложили свой отпечаток. В ту пору преодолеть отчуждение от времени, вернее, от безвременья 30-х годов, было уже невозможно.

Лермонтов остро ощущал трагедию своего поколения, что нашло отражение в стихотворении «Дума»:

Печально я гляжу на наше поколенье!
Его грядущее — иль пусто, иль темно,
Меж тем, под бременем познанья и сомненья,
В бездействии состарится оно... [3, 34]

Эта тема получила развитие в романе «Герой нашего времени», написанном в 1838–1840 годах. Это была эпоха жесточайшей политической реакции, наступившей после разгрома восстания декабристов. В образе Печорина автор воссоздал типичный характер 30-х годов XIX века.

II. Типы лишних людей в романах Пушкина и Лермонтова

В первой трети XIX века понятие «герой времени» неразрывно связывалось с типом «лишнего человека». Это представление видоизменялось, но сохраняло свою суть: герой всегда выступал носителем духовной идеи, тогда как Россия, будучи явлением сугубо материальным, не могла принять лучшего из своих сынов. Именно это противоречие между духом и бытом становится основой конфликта героя с родиной. Россия способна предложить герою лишь материальную стезю, карьеру, которая ему совершенно неинтересна. Оторванный от материальной жизни, герой не может пустить корни на родине, чтобы воплотить свои высокие замыслы по её преобразованию, что порождает его скитальчество и неприкаянность.

Тип «лишнего человека» в русской литературе берёт начало от романтического героя. Характерная черта романтического поведения — сознательная ориентация на определённый литературный образ. Романтически настроенный молодой человек непременно отождествлял себя с кем-то из персонажей романтической мифологии: Демоном или Вертером, трагически влюблённым юношей из романа Гёте, покончившим с собой; Мельмотом — таинственным злодеем и демоническим соблазнителем; Агасфером, Вечным Жидом, проклятым бессмертием за надругательство над Христом на пути к Голгофе; Гяуром или Дон-Жуаном — бунтарями и скитальцами из поэм Байрона.

Наиболее точную характеристику типа «лишнего человека» для русского общества и литературы николаевской эпохи дал, вероятно, А.И. Герцен, хотя это определение до сих пор остаётся в «запасниках» литературоведения. Размышляя о сущности Онегина и Печорина как «лишних людей» 20–30-х годов XIX века, Герцен сделал глубокое наблюдение: «Печальный тип лишнего... человека — только потому, что он развился в человеке, являлся тогда не только в поэмах и романах, но на улицах и в гостиных, в деревнях и городах» [6, 45].

1. Духовная драма русского европейца Евгения Онегина

Роман А.С. Пушкина «Евгений Онегин» — одно из величайших произведений первой половины XIX века. Это одновременно одно из самых любимых и самых сложных творений русской литературы. Действие разворачивается в 20-е годы XIX столетия, а в центре внимания — быт столичного дворянства эпохи духовных исканий передовой дворянской интеллигенции.

Онегин — современник Пушкина и декабристов. Его не устраивает светская жизнь, карьера чиновника или помещика. Белинский отмечает, что Онегин не мог заняться полезной деятельностью «по некоторым неотвратимым и не от нашей воли зависящим обстоятельствам» [10, 51], то есть из-за общественно-политических условий. Онегин, «страдающий эгоист», — всё же незаурядная личность. Поэт выделяет в нём «мечтам невольную преданность, неподражаемую странность и резкий охлажденный ум» [4, 23]. По словам Белинского, Онегин «был не из числа обыкновенных людей» [10, 54]. Пушкин подчёркивает, что скука Онегина вызвана отсутствием общественно полезного дела. Русское дворянство того времени было сословием земле- и душевладельцев. Именно владение поместьями и крепостными крестьянами служило мерилом богатства, престижа и общественного положения. Отец Онегина «давал три бала ежегодно и промотался наконец» [4, 14], а сам герой, получив наследство от «всех своих родных», стал богатым помещиком:

Заводов, вод, лесов, земель
Хозяин полный... [4, 15]

Однако тема богатства оказывается связанной с разорением: слова «долги», «залог», «заимодавцы» встречаются уже в первых строках романа. Долги и перезакладывание имений были обычным делом не только для бедных помещиков — многие «сильные мира сего» оставляли потомкам огромные долги. Одной из причин всеобщей задолженности было представление, сложившееся в царствование Екатерины II, что «истинно дворянское» поведение заключается в тратах не по средствам.

Именно в то время, благодаря проникновению просветительской литературы из-за границы, люди начали осознавать пагубность крепостнического хозяйства. К числу таких людей относился и Евгений: он «читал Адама Смита и был глубокий эконом» [4, 17]. Но таких людей было немного, и в основном они принадлежали к молодёжи. Поэтому, когда Евгений «ярем... барщины старинной оброком легким заменил»,

... В своем углу надулся,
Увидя в этом страшный вред,
Его расчетливый сосед. [4, 21]

Причиной долгов было не только стремление «жить по-дворянски», но и потребность в свободных деньгах, которые получали путём закладывания имений. Жить на эти средства и называлось жить в долг. Предполагалось, что дворянин улучшит своё положение, но в большинстве случаев деньги проживались на покупку домов в столице, на балы («давал три бала ежегодно») [4, 18]. Именно по этому привычному, но ведущему к разорению пути пошёл отец Евгения. Неудивительно, что после его смерти выяснилось, что наследство обременено долгами.

Перед Онегиным собрался
Заимодавцев жадный полк. [4, 19]

В такой ситуации наследник мог либо принять наследство вместе с долгами отца, либо отказаться от него, предоставив кредиторам самим улаживать счета. Первое решение диктовалось чувством чести и желанием сохранить доброе имя или родовое имение. Легкомысленный Онегин выбрал второй путь. Получение наследства было не последним средством поправить дела. Молодость, время надежд на наследство, была как бы узаконенным периодом долгов, от которых следовало освободиться во второй половине жизни, став наследником «всех своих родных» или выгодно женившись.

Блажен...
Кто в двадцать лет был франт иль хват,
А в тридцать выгодно женат;
Кто в пятьдесят освободился
От частных и других долгов. [4, 22]

Для дворян того времени военная служба была настолько естественна, что отсутствие её в биографии требовало особого объяснения. То, что Онегин, как видно из романа, вообще никогда не служил, делало его белой вороной среди современников. Это отражало новую традицию: если раньше отказ от службы осуждали как эгоизм, то теперь он стал формой борьбы за личную независимость, правом жить вне государственных требований. Онегин ведёт жизнь молодого человека, свободного от служебных обязанностей. Такую жизнь могли позволить себе лишь немногие, чья служба была чисто фиктивной. Заведённый Павлом I порядок, при котором все, включая императора, должны были рано ложиться и рано вставать, сохранился и при Александре I. Право вставать как можно позже стало признаком аристократизма, отличавшим неслужащего дворянина от простонародья и деревенского помещика. Эта мода восходила к французской аристократии «старого дореволюционного режима» и была занесена в Россию эмигрантами.

Утренний туалет и чашка кофе или чаю сменялись к двум-трём часам дня прогулкой. Излюбленными местами гуляний петербургских франтов были Невский проспект и Английская набережная Невы, где гулял и Онегин: «Надев широкий боливар, Онегин едет на бульвар» [4, 20]. Около четырёх часов пополудни наступало время обеда. Молодой человек, ведущий холостой образ жизни, редко держал повара и предпочитал обедать в ресторане.

Послеобеденное время франт стремился «убить», заполнив промежуток между рестораном и балом. Такую возможность давал театр — не только место художественных зрелищ и своеобразный клуб для светских встреч, но и место любовных интриг:

Театр уж полон; ложи блещут;
Партер и кресла — все кипит;
В райке нетерпеливо плещут,
И, взвившись, занавес шумит.
....
Все хлопает. Онегин входит,
Идет меж кресел по ногам,
Двойной лорнет скосясь наводит
На ложи незнакомых дам. [4, 22]

Бал имел двойственное свойство. С одной стороны, он был областью непринуждённого общения и светского отдыха, где ослаблялись социально-экономические различия. С другой — местом представительства различных общественных слоёв.

Устав от городской жизни, Онегин поселяется в деревне. Важным событием его жизни стала дружба с Ленским, хотя Пушкин отмечает, что они сошлись «от делать нечего». Это в конце концов привело к дуэли.

В то время к дуэли относились по-разному. Одни считали её убийством и варварством, в котором нет ничего рыцарского. Другие — средством защиты человеческого достоинства, поскольку перед лицом поединка оказывались равны и бедный дворянин, и любимец двора.

Такой взгляд не был чужд и Пушкину, как показывает его биография. Дуэль требовала строгого соблюдения правил, что достигалось обращением к авторитету знатоков. Такую роль в романе играет Зарецкий. Он, «в дуэлях классик и педант», вёл дело с большими упущениями, вернее, сознательно игнорируя всё, что могло устранить кровавый исход. Ещё при первом посещении он был обязан обсудить возможность примирения. Это входило в его обязанности секунданта, тем более что кровной обиды нанесено не было и всем, кроме 18-летнего Ленского, было ясно, что дело в недоразумении. Онегин и Зарецкий нарушают правила дуэли. Первый — чтобы продемонстрировать раздражённое презрение к истории, в которую он попал против своей воли и в серьёзность которой не верит, а Зарецкий — потому что видит в дуэли забавную историю, предмет сплетен и розыгрышей. Поведение Онегина на дуэли неопровержимо свидетельствует, что автор хотел сделать его убийцей поневоле. Онегин стреляет с дальней дистанции, сделав лишь четыре шага, причём первым, явно не желая попасть в Ленского. Возникает вопрос: почему же он стрелял в Ленского, а не мимо? Основным механизмом, с помощью которого общество, презираемое Онегиным, всё же властно управляет его поступками, является боязнь быть смешным или стать предметом сплетен. В онегинскую пору нерезультативные дуэли вызывали ироническое отношение. Человек, выходивший к барьеру, должен был проявить незаурядную духовную волю, чтобы сохранить своё поведение, а не принять навязанные нормы. Поведение Онегина определялось колебаниями между чувствами к Ленскому и боязнью показаться смешным или трусливым. Что победило, нам известно:

Поэт, задумчивый мечтатель
Убит приятельской рукой! [4, 57]

Таким образом, драма Онегина заключается в том, что он подменил реальные человеческие чувства — любовь, веру — рациональными идеалами. Но человек не способен жить полной жизнью, не испытывая игры страстей и не ошибаясь, потому что ум не может заменить или подчинить себе душу. Для гармоничного развития личности духовные идеалы должны стоять на первом месте.

Роман «Евгений Онегин» — неисчерпаемый источник сведений о нравах и жизни того времени. Сам Онегин — истинный герой своей эпохи, и, чтобы понять его и его поступки, мы изучаем время, в которое он жил.

Главный герой романа открывает знаменательную главу в поэзии и всей русской культуре. За Онегиным последовала целая вереница героев, названных впоследствии «лишними людьми»: лермонтовский Печорин, тургеневский Рудин и многие другие, менее значительные персонажи, воплощающие целый пласт в социально-духовном развитии русского общества.

2. Печорин — герой своего времени

Печорин — образованный светский человек с критическим умом, неудовлетворённый жизнью и не видящий возможности быть счастливым. Он продолжает галерею «лишних людей», открытую пушкинским Онегиным. Белинский отмечал, что мысль изобразить героя своего времени не принадлежит исключительно Лермонтову, поскольку в тот момент уже существовал «Рыцарь нашего времени» Карамзина. Белинский указывал также, что многим писателям начала XIX века приходила в голову такая мысль.

Печорин в романе называется «странным человеком» — так о нём говорят почти все остальные персонажи. Определение «странный» приобретает оттенок термина, за которым встаёт определённый склад характера и тип личности, и является более широким и ёмким, чем «лишний человек». Подобные «странные люди» были и до Печорина, например в рассказе «Прогулка по Москве» и в «Очерке чудака» Рылеева.

Лермонтов, создавая «Героя нашего времени», говорил, что ему «весело было рисовать портрет современного человека таким, каким он его понимает и... часто встречал» [6, 89]. В отличие от Пушкина, он сосредоточивает внимание на внутреннем мире героев и утверждает в «Предисловии к журналу Печорина», что «история души человеческой, хотя бы и самой мелкой души, едва ли не интереснее и не полезнее истории целого народа» [2, 13]. Стремление раскрыть внутренний мир героя отразилось и на композиции: роман начинается как бы с середины повествования и последовательно доводится до конца жизни Печорина. Читатель заранее знает, что «бешеная гонка» Печорина за жизнью обречена на неудачу. Печорин проделывает путь, который совершали его романтические предшественники, показывая тем самым несостоятельность их романтических идеалов.

Печорин — герой переходного времени, представитель дворянской молодёжи, вступившей в жизнь после разгрома декабристов. Отсутствие высоких общественных идеалов — яркая черта этого исторического периода. Образ Печорина — одно из главных художественных открытий Лермонтова. Печоринский тип поистине эпохален. В нём получили концентрированное художественное выражение коренные особенности последекабристской эпохи, в которой, по словам Герцена, на поверхности «видны одни потери», внутри же «совершалась великая работа... глухая и безмолвная, но деятельная и беспрерывная» [8, 98]. Это разительное несоответствие внутреннего внешнему и обусловленность интенсивного развития духовной жизни запечатлены в образе-типе Печорина. Однако его образ значительно шире заключённого в нём: от общечеловеческого, национального — ко всемирному, от социально-психологического — к нравственно-философскому. Печорин в своём журнале неоднократно говорит о своей противоречивой двойственности. Обычно эта двойственность рассматривается как результат светского воспитания, губительного воздействия дворянско-аристократической среды и переходного характера эпохи.

Объясняя цель создания «Героя нашего времени», Лермонтов в предисловии достаточно чётко дает понять, чем для него является образ главного героя: «Герой нашего времени, милостивые государи мои, точно портрет, но не одного человека: это портрет, составленный из пороков всего нашего поколения, в полном их развитии» [2, 9]. Автор поставил перед собой важную и сложную задачу, желая отобразить на страницах романа героя своего времени. И вот перед нами Печорин — поистине трагическая личность, молодой человек, страдающий от своей неприкаянности, в отчаянии задающий себе мучительный вопрос: «Зачем я жил? Для какой цели я родился?» [2, 114] В изображении Лермонтова Печорин — человек вполне определённого времени, положения, социально-культурной среды, со всеми вытекающими отсюда противоречиями, исследованными автором с полной художественной объективностью. Это дворянин-интеллигент николаевской эпохи, её жертва и герой в одном лице, чья «душа испорчена светом». Но есть в нём и нечто большее, что делает его представителем не только определённой эпохи и социальной среды. Личность Печорина предстаёт в романе как неповторимо-индивидуальное проявление конкретно-исторического и общечеловеческого, видового и родового. От своего предшественника Онегина Печорин отличается не только темпераментом, глубиной мысли и чувства, силой воли, но и степенью осознанности себя, своего отношения к миру. Печорин в большей степени, чем Онегин, мыслитель, идеолог. Он органично философичен. И в этом смысле он — характернейшее явление своего времени, по словам Белинского, «века философствующего духа» [10, 61]. Напряжённые раздумья Печорина, его постоянный анализ и самоанализ по своему значению выходят за пределы породившей его эпохи и имеют общечеловеческое значение как необходимый этап в самопостроении человека, в формировании в нём индивидуально-родового, то есть личностного, начала.

В неукротимой действенности Печорина отразилась другая важнейшая сторона лермонтовской концепции человека — как существа не только разумного, но и деятельного.

Печорин воплощает такие качества, как развитое сознание и самосознание, «полнота чувств и глубина мыслей» [10, 69], восприятие себя представителем не только наличного общества, но и всей истории человечества, духовно-нравственную свободу, деятельное самоутверждение целостного существа. Но, будучи сыном своего времени и общества, он несёт на себе их неизгладимую печать, сказывающуюся в видовом, ограниченном, а подчас и искажённом проявлении родового. В личности Печорина наблюдается особенно характерное для социально неустроенного общества противоречие между его человеческой сущностью и существованием, по словам Белинского, «между глубокостию натуры и жалкостию действия одного и того же человека» [10, 87]. Однако в жизненной позиции и деятельности Печорина больше смысла, чем кажется на первый взгляд. Печатью мужественности, даже героизма, отмечено его ни перед чем не останавливающееся отрицание неприемлемой для него действительности; в протесте против неё он полагается только на собственные силы. Он умирает, ни в чём не поступившись своими принципами и убеждениями, хотя и не совершив того, что мог бы сделать в иных условиях. Лишённый возможности прямого общественного действия, Печорин стремится противостоять обстоятельствам, утверждать свою волю, свою «собственную надобность» вопреки господствующей «казённой надобности».

Лермонтов впервые в русской литературе вывел на страницы романа героя, который прямо ставил перед собой самые главные, «последние» вопросы человеческого бытия — о цели и смысле жизни, о назначении человека. В ночь перед дуэлью с Грушницким он размышляет: «Пробегаю в памяти все мое прошедшее и спрашиваю себя невольно: зачем я жил? Для какой цели я родился? А, верно, она существовала, и, верно, было мне назначение высокое, потому что я чувствую в душе моей силы необъятные; но я не угадал этого назначения. Я увлекся приманками страстей пустых и неблагодарных; из горнила их я вышел тверд и холоден, как железо, но утратил навеки пыл благородных стремлений, лучший цвет жизни» [2, 114]. Жертвой своеволия Печорина становится Бэла, насильственно вырванная из своей среды, из естественного течения жизни. Погублена прекрасная в своей естественности, но хрупкая и недолговечная гармония неискушённости и неведения, обречённая на неизбежную гибель при соприкосновении с реальностью, хотя бы и «естественной» жизнью, а тем более со всё более властно вторгающейся в неё «цивилизацией».

В эпоху Возрождения индивидуализм был исторически прогрессивным явлением. С развитием буржуазных отношений он лишается своей гуманистической основы. В России углублявшийся кризис феодально-крепостнической системы, зарождение в её недрах новых буржуазных отношений, победа в Отечественной войне 1812 года вызывали поистине возрожденческий подъём чувства личности. Но вместе с тем всё это переплетается в первой трети XIX века с кризисом дворянской революционности (события 14 декабря 1825 года), с падением авторитета не только религиозных верований, но и просветительских идей, что в итоге создавало питательную почву для развития индивидуалистической идеологии в русском обществе. В 1842 году Белинский констатировал: «Наш век... это век... разъединения, индивидуальности, век личных страстей и интересов (даже умственных)...» [10, 50] Печорин со своим тотальным индивидуализмом и в этом отношении фигура эпохальная. Принципиальное отрицание Печориным морали современного ему общества, как и других его устоев, было не только его личным достоинством. Оно уже давно вызрело в общественной атмосфере, и Печорин явился лишь наиболее ранним и ярким его выразителем.

Существенно и другое: индивидуализм Печорина далёк от прагматического, приспособляющегося к жизни эгоизма. В этом смысле показательно сопоставление индивидуализма пушкинского Германа из «Пиковой дамы» с индивидуализмом Печорина. Индивидуализм Германа основан на стремлении во что бы то ни стало завоевать себе место под солнцем, то есть подняться на верхние ступени социальной лестницы. Он бунтует не против несправедливого общества, а против своего приниженного положения в нём, не соответствующего, как он полагает, его внутренней значимости, его интеллектуально-волевым возможностям. Ради завоевания престижного положения он готов перешагнуть, «преступить» не только через судьбы других людей, но и через себя как «внутреннего человека». Не таков индивидуализм Печорина. Герой полон действительно бунтарского неприятия всех устоев общества, в котором вынужден жить. Он меньше всего озабочен своим положением в нём. Больше того, по сути, он имеет и легко мог бы иметь ещё больше из того, чего так добивается Герман: он богат, знатен, перед ним открыты все двери высшего света, все дороги к блестящей карьере и почестям. Он же всё это отвергает как чисто внешнюю мишуру, недостойную живущих в нём устремлений к подлинной полноте жизни, которую он видит, по его словам, в «полноте и глубине чувств и мыслей», в обретении значительной жизненной цели. Свой сознательный индивидуализм он рассматривает как нечто вынужденное, поскольку пока не находит ему приемлемой альтернативы.

Есть ещё одна особенность в характере Печорина, которая заставляет во многом по-новому взглянуть на исповедуемый им индивидуализм. Одной из доминирующих внутренних потребностей героя является его ярко выраженное влечение к общению с людьми, что уже само по себе противоречит индивидуалистическим мировоззренческим установкам. В Печорине поражает постоянное любопытство к жизни, к миру, а главное — к людям.

Печорин, как говорится в предисловии к роману, — тип «современного человека», каким автор «его понимает» и каким слишком часто встречал [2, 6].

3. Сходство и различие образов Онегина и Печорина

Романы «Евгений Онегин» и «Герой нашего времени» написаны в разное время, и время действия в них тоже разное. Евгений жил в эпоху подъёма национального и социального самосознания, вольнолюбивых настроений, тайных обществ, надежд на революционные преобразования. Григорий Печорин — герой эпохи безвременья, периода реакции и упадка общественной активности. Но проблематика обоих произведений одна — духовный кризис дворянской интеллигенции, критически воспринимающей действительность, но не пытающейся изменить или усовершенствовать устройство общества. Интеллигенции, которая ограничивается пассивным протестом против бездуховности окружающего мира. Герои уходили в себя, бесцельно растрачивали силы, сознавали бессмысленность своего существования, но не обладали ни общественным темпераментом, ни социальными идеалами, ни способностью к самопожертвованию.

Онегин и Печорин воспитывались в одних условиях, с помощью модных французских гувернёров. Оба получили достаточно хорошее по тем временам образование. Онегин общается с Ленским, беседует на самые разнообразные темы, что говорит о его высокой образованности:

...Племен минувших договоры,
Плоды наук, добро и зло,
И предрассудки вековые,
И гроба тайны роковые,
Судьба и жизнь... [14, 72]

Печорин свободно обсуждает с доктором Вернером самые сложные проблемы современной науки, что свидетельствует о глубине его представлений о мире.

Параллелизм между Онегиным и Печориным очевиден до тривиальности. Роман Лермонтова пересекается с пушкинским не только благодаря основным характерам — соотнесённость поддерживается многочисленными реминисценциями. Можно было бы привести много соображений относительно отражения антитезы Онегин — Ленский в паре Печорин — Грушницкий (показательно, что ещё в 1837 году Лермонтов был склонен отождествлять Ленского с Пушкиным); о трансформации повествовательных принципов «Онегина» в системе «Героя нашего времени», обнаруживающей явственную преемственность между этими романами, и т.д. Однако для нас интересно в первую очередь не это, равно как и не объективные различия между образами Онегина и Печорина, неоднократно рассматривавшиеся от Белинского и Ап. Григорьева до работ советских лермонтоведов. Интересно попытаться реконструировать на основании фигуры Печорина то, как Лермонтов интерпретировал онегинский тип, каким он видел Онегина.

Характерный для «Онегина» принцип самоосмысления героев сквозь призму литературных штампов активно применяется в «Герое нашего времени». Цель Грушницкого — «сделаться героем романа» [6, 94]; княжна Мери стремится «не выйти из принятой роли» [6, 96]; Вернер сообщает Печорину: «В ее воображении вы сделались героем романа в новом вкусе» [6, 99]. В «Онегине» литературное самоосмысление — признак наивности, принадлежности к детскому и неистинному взгляду на жизнь. По мере духовного созревания герои освобождаются от литературных очков, и в восьмой главе предстают уже не как литературные образы известных романов и поэм, а как люди, что гораздо серьёзнее, глубже и трагичнее.

В «Герое нашего времени» расстановка акцентов иная. Герои вне литературной самокодировки — персонажи типа Бэлы, Максима Максимовича или контрабандистов — простые люди. Что касается персонажей противоположного ряда, то все они — и высокие, и низменные — кодируются литературной традицией. Разница лишь в том, что Грушницкий — это персонаж Марлинского в жизни, а Печорин кодирован онегинским типом.

В реалистическом тексте традиционно кодированный образ помещается в принципиально чуждое ему и как бы внелитературное пространство («гений, прикованный к канцелярскому столу») [6, 82]. Результатом оказывается смещение сюжетных ситуаций. Самоощущение героя вступает в противоречие с окружающими его контекстами, которые задаются как адекватные действительности. Яркий пример такой трансформации образа — соотношение героя и сюжетных ситуаций в «Дон Кихоте». Заглавия типа «Рыцарь нашего времени» или «Герой нашего времени» включают читателя в такой же конфликт.

Печорин кодирован образом Онегина, но именно поэтому он не Онегин, а его интерпретация. Быть Онегиным — для Печорина роль. Онегин не «лишний человек» — само это определение, так же как герценовское «умная ненужность» [10, 93], появилось позже и является некоторой интерпретирующей проекцией Онегина. Онегин восьмой главы не мыслит себя литературным персонажем. А между тем, если политическая сущность «лишнего человека» была раскрыта Герценом, а социальная — Добролюбовым, то историческая психология этого типа неотделима от переживания себя как «героя романа», а своей жизни — как реализации некоторого сюжета. Такое самоопределение неизбежно ставит перед человеком вопрос о его «пятом акте» — апофеозе или гибели, завершающих пьесу жизни или её человеческий роман. Тема гибели, конца, «пятого акта», финала своего романа становится одной из основных в психологическом самоопределении человека романтической эпохи. Как литературный персонаж «живёт» ради финальной сцены или последнего возгласа, так человек романтической эпохи живёт «ради конца». «Умрем, братцы, ах, как славно умрем!» — восклицал А. Одоевский, выходя 14 декабря 1825 года на Сенатскую площадь [9, 235].

Психология «лишнего человека» — это психология человека, всё жизненное амплуа которого было нацелено на гибель и который, тем не менее, не погиб. Романный сюжет застаёт «лишнего человека» после окончания пятого акта его жизненной пьесы, лишённого сценария дальнейшего поведения. Для поколения лермонтовской «Думы» понятие пятого акта ещё наполнено исторически реальным содержанием — это 14 декабря. В дальнейшем оно превращается в условную точку сюжетного отсчёта. Естественно, что деятельность после деятельности превращается в длящуюся бездеятельность. Лермонтов предельно ясно раскрыл связь несостоявшейся гибели и бесцельности дальнейшего существования, заставив Печорина в середине «Княжны Мери» проститься с жизнью, свести все счёты с ней и... не умереть. «И теперь чувствую, что мне еще долго жить» [2, 114]. Л.Н. Толстой в дальнейшем показал, как эта литературная ситуация становится программой реального поведения, повторно удваиваясь (романтический герой как некоторая программа поведения, реализуясь в реальных поступках русского дворянина, становится «лишним человеком»; в свою очередь, «лишний человек», сделавшись фактом литературы, становится программой для поведения определённой части русских дворян) [13, 61].

III. «Евгений Онегин» и «Герой нашего времени» — лучшие художественные документы своей эпохи

Какой малый срок разделяет пушкинского Онегина и лермонтовского Печорина! Первая четверть и сороковые годы XIX века. И всё же это две разные эпохи, разделённые незабываемым для русской истории событием — восстанием декабристов. Пушкин и Лермонтов сумели создать произведения, отражающие дух этих эпох, произведения, в которых затрагивались проблемы судьбы молодой дворянской интеллигенции, не умеющей найти применения своим силам.

По словам Белинского, «Герой нашего времени» — это «грустная дума о нашем времени», а Печорин — «это герой нашего времени. Несходство их между собой гораздо меньше расстояния между Онегою и Печорою» [10, 156].

«Евгений Онегин» и «Герой нашего времени» — яркие художественные документы своей эпохи, а главные их герои олицетворяют для нас всю тщетность попыток жить в обществе и быть свободным от него.

Вывод

Итак, перед нами два героя, оба представители своего непростого времени. Замечательный критик В.Г. Белинский не ставил между ними знака «равно», но и большой пропасти между ними не видел.

Называя Печорина Онегиным своего времени, Белинский отдавал должное непревзойдённой художественности пушкинского образа и вместе с тем полагал, что «Печорин выше Онегина по идее», хотя, словно приглушая некоторую категоричность этой оценки, добавлял: «Впрочем, это преимущество принадлежит нашему времени, а не Лермонтову» [10, 83]. Начиная со второй половины XIX века за Печориным упрочилось определение «лишнего человека».

Глубинный смысл и характеристика типа «лишнего человека» для русского общества и русской литературы николаевской эпохи, вероятно, наиболее точно определил А.И. Герцен, хотя это определение и остаётся пока в «запасниках» литературоведения. Говоря о сущности Онегина и Печорина как «лишних людей» 1820–30-х годов, Герцен сделал замечательно глубокое наблюдение: «Печальный тип лишнего... человека — только потому, что он развился в человеке, являлся тогда не только в поэмах и романах, но на улицах и в гостиных, в деревнях и городах» [9, 169].

И всё же при всей близости к Онегину Печорин, как герой своего времени, знаменует совершенно новый этап в развитии русского общества и русской литературы. Если в Онегине отражён мучительный, но во многом полустихийный процесс превращения аристократа, «денди», в человека, становления в нём личности, то в Печорине запечатлена трагедия уже сложившейся высокоразвитой личности, обречённой жить в дворянско-крепостническом обществе при самодержавном режиме.

По словам Белинского, «Герой нашего времени» — это «грустная дума о нашем времени», а Печорин — «это герой нашего времени. Несходство их между собой гораздо меньше расстояния между Онегою и Печорою».

Литература

1. Демин Н.А. Изучение творчества А.С. Пушкина в 8 классе. — Москва, «Просвещение», 1971
2. Лермонтов М.Ю. Герой нашего времени. — Москва: «Советская Россия», 1981
3. Лермонтов М.Ю. Сочинения. Москва, издательство «Правда», 1988
4. Пушкин А.С. «Евгений Онегин», М.: Художественная литература, 1984
5. Удодов Б.Т. Роман М.Ю. Лермонтова «Герой нашего времени», Москва, «Просвещение», 1989
6. Мануйлов В.А. Роман М.Ю. Лермонтова «Герой нашего времени». Комментарий. — Ленинград: «Просвещение», 1975
7. Шаталов С.Е. Герои романа А.С. Пушкина «Евгений Онегин». — М.: «Просвещение», 1986
8. Герштейн Э. «Герой нашего времени» М.Ю. Лермонтова. — М.: Художественная литература, 1976
9. Лермонтовская энциклопедия. — М.: Сов. энциклопедия, 1981
10. Белинский В.Г. Статьи о Пушкине, Лермонтове, Гоголе. — М.: Просвещение, 1983
11. Висковатов П.А. Михаил Юрьевич Лермонтов: Жизнь и творчество. — М.: Книга, 1989
12. Набоков В.В. Комментарии к «Евгению Онегину» Александра Пушкина. — М.: НПК «Интелвак», 1999
13. Лотман Ю.М. Роман А.С. Пушкина «Евгений Онегин»: Комментарий: Пособие для учителя. — Л.: Просвещение, 1980
14. Пушкин А.С. Избранное. — М.: Просвещение, 1983
15. Бабаев Э.Г. Творчество А.С. Пушкина. — М.: Изд-во МГУ, 1988