Духовная драма русского европейца Евгения Онегина

Роман “Евгений Онегин” — произведение сложное и многоплановое. Пушкин работал над ним почти семь с половиной лет. За это время менялся сам автор, его мировоззрение, а потому и замысел романа претерпел изменения. Неудивительно, что в тексте встречается немало противоречий, однако они не случайны — поэт сознательно отказался их сглаживать:

...Пересмотрел все это строго:
Противоречий очень много,
Но их исправить не хочу.

Возможно, именно эта противоречивость придает роману живость, динамику и приближает его к реальной жизни.

Изначально замысел строился на сатирическом контрасте между светским обществом и героем, противопоставленным авторскому идеалу, что особенно заметно в первой главе. На первых страницах трудно предположить, что роман таит глубокий подтекст, а главный герой не так прост. Душевная драма Онегина раскрывается позже, однако ее истоки заложены именно в первой главе, где автор описывает молодость персонажа.

Перед нами предстает блистательный молодой человек, прекрасно вписанный в петербургскую светскую жизнь. Пушкин дает четкое представление о его воспитании, привычках и вкусах. Воспитанный гувернером-французом, который “учил его всему шутя”, Онегин получил довольно поверхностное европейское образование. Он читал лишь модные книги, чтобы “без принужденья в разговоре коснуться до всего слегка”. Автор отмечает равнодушие героя к истории (он помнил только анекдоты) и к поэзии. При этом Онегин читает Адама Смита, что подчеркивает европейскую направленность его мышления. Его интересует конкретная польза, а не поэзия, кажущаяся бессмысленной. Такие взгляды были весьма распространены среди молодежи той поры.

Тем не менее Пушкин неоднократно подчеркивает ум Онегина, который, несмотря на однобокость, был “резким и охлажденным”. Вероятно, поэтому герою быстро наскучил свет. Но, возможно, была и другая причина. Онегин — человек, решивший строить жизнь по законам европейского романа. Он создал для себя сценарий и следует ему. Начитавшись западных книг, герой решил служить идеалам полезности. Обладая незаурядным интеллектом и волей, он сумел “сконструировать” свою жизнь и подчиниться законам жанра.

Сам роман словно вырывается из литературного ряда в реальность, а персонаж не подчиняется литературным канонам. “Евгения Онегина” можно назвать жизнеописанием человека, попытавшегося выстроить реальную жизнь по законам западной литературы. Примечательно, что герой типичен для своей эпохи — он повторяет судьбу многих молодых людей начала XIX века.

Подтверждение этому находим в тексте: автор постоянно сопоставляет Онегина с литературными героями, пытаясь найти ключ к его поведению:

Но наш герой, кто б ни был он,
Уж верно был не Грандисон.
Прямым Онегин Чальд-Гарольдом
Вдался в задумчивую лень...

Однако литературный герой может существовать лишь на страницах книги. Попав в реальный мир, он вступает с ним в конфликт и становится “лишним человеком”. Этот конфликт и порождает глубокую духовную драму русского европейца.

Будучи романтиком в душе, Онегин сближается с поэтом Ленским. Он с иронией наблюдает за восторженным юношей, его высокими чувствами и жаждой жизни. Парадокс в том, что Ленский естественно вписывается в реальность. В его душе нет трагического разрыва между идеалом и действительностью. Он пишет возвышенные стихи своей богине, но его не смущает, что Ольга — живая, обычная девушка, далекая от поэтического идеала.

Онегин искренне любил Ленского. Почему же он не отказался от дуэли? Вряд ли он так уж боялся мнения света. Скорее, отказ не соответствовал бы роли, которую он играл. Какой литературный герой откажется от дуэли? Но Онегин не учел, что в реальной жизни и пистолет, и кровь, и смерть — настоящие. Именно дуэль стала началом его тягостного осознания искусственности своей судьбы.

По той же причине драматичны отношения с Татьяной. Татьяна — натура естественная, живущая чувствами, а не умом. Читая французские романы, она не превращается в литературный персонаж. Возможно, этому способствует и ее жизнь в деревне, среди простых людей. Старая няня влияет на нее сильнее, чем все французские писатели вместе взятые. Европейская культура с ее идеалами полезности не проникла в ее душу так глубоко, как в душу Онегина. Но и полностью исключать это влияние нельзя. Татьяна влюблялась во всех героев прочитанных романов:

Она влюблялася в обманы
И Ричардсона, и Руссо.

Поэтому, встретив Онегина, который настолько вжился в образ литературного героя, что перестал замечать реальность, Татьяна влюбилась в него. Но их союз был невозможен. Жизнь остается жизнью, а литература — литературой, грань между ними непреодолима.

Итак, драма Онегина в том, что он подменил реальные чувства, любовь и веру рациональными идеалами. Но человек не может жить полноценно, не испытывая страстей и не ошибаясь, ведь ум не способен заменить или подчинить душу. Для гармоничного развития личности духовные идеалы должны быть на первом месте.

Духовная эволюция Евгения Онегина

Главный герой романа открывает важную главу в русской поэзии и культуре. За ним последовала вереница “лишних людей”: лермонтовский Печорин, тургеневский Рудин и другие персонажи, воплощающие целую эпоху в духовном развитии русского общества. Пушкин проследил истоки этого явления: поверхностное воспитание, подражательное восприятие европейской культуры, отсутствие духовных и общественных интересов, условности дворянского быта, привычка к праздности и неспособность к систематическому труду. Это незаурядные личности, критически воспринимающие действительность, мучительно ищущие смысл жизни, разочарованные и душевно опустошенные, не находящие применения своим способностям и переживающие личную драму.

Евгений Онегин получил типичное для аристократической молодежи домашнее образование под руководством француза-гувернера, который “учил его всему шутя, не докучал моралью строгой, слегка за шалости бранил и в Летний сад гулять водил”. Однако Онегин неплохо знал латынь, “чтоб эпиграфы разбирать, потолковать об Ювенале”, античную литературу, политэкономию и историю:

Онегин был по мненью многих
(Судей решительных и строгих)
Ученый малый, но педант...

Несмотря на иронию автора относительно поверхностного образования героя и представлений света об этом уровне (“Чего ж вам больше? Свет решил, что он умен и очень мил”), Пушкин признает его достаточно высокий интеллектуальный уровень и круг интересов. Образ жизни Онегина типичен для столичной аристократии: балы, рестораны, театры, прогулки по Невскому, любовные приключения — полный набор удовольствий, составляющий обывательское представление о счастливой жизни.

Евгений был достаточно самокритичен, чтобы осознавать искусственность своего поведения (“Как рано мог он лицемерить, таить надежду, ревновать, разуверять, заставить верить, казаться мрачным, изнывать...”) и отупляющий образ жизни (“Проснется за полдень, и снова до утра жизнь его готова, однообразна и пестра”).

Нет; рано чувства в нем остыли;
Ему наскучил света шум;
Красавицы не долго были
Предмет его привычных дум;
Измены утомить успели;
Друзья и дружба надоели...

Здесь и пресыщенность однообразными впечатлениями, и искреннее стремление мыслящего человека вырваться из круга светских условностей и пошлости на простор живой жизни.

Что же подвигло героя на пассивный протест против бездуховного существования, обрекло его на одиночество и охлаждение к жизни?

Автор подчеркивает достоинства, выделяющие Онегина из обывательской массы: “...Мечтам невольная преданность, неподражательная странность и резкий, охлаждённый ум”, “и гордость, и прямая честь”, “души прямое благородство”. В деревне, несмотря на прекрасные виды, Онегин скучал, поскольку “равно зевал средь модных и старинных зал”, чуждался ограниченных соседей-помещиков, предпочитая одиночество смятенного, но гордого духа. Исключение он сделал лишь для юного поэта-романтика Владимира Ленского. Оба они в глазах соседей выглядели “белыми воронами”, оба чуждались местного общества с разговорами “о сенокосе и вине, о псарне, о своей родне”, хоть и были непохожи. Ленский любил страстно и самозабвенно. Онегин же, столкнувшись с искренней любовью необыкновенной девушки, не нашел в себе душевных сил ответить на это чувство.

Почему Онегин отвергает любовь Татьяны? Он искренне воздает ей должное:

...Когда б семейственной картиной
Пленился я хоть миг единый, —
То, верно б, кроме вас одной
Невесты не искал иной.

Онегин убеждает Татьяну, что не создан для размеренной семейной жизни:

Но я не создан для блаженства;
Ему чужда душа моя;
Напрасны ваши совершенства:
Их вовсе недостоин я.
Поверьте (совесть в том порукой),
Супружество нам будет мукой.

И далее объясняет причину своей неприспособленности к семейной жизни внутренней опустошенностью:

Мечтам и годам нет возврата;
Не обновлю души моей...
Я вас люблю любовью брата
И, может быть, еще нежней.

Онегин снисходителен и великодушен, прям и честен, но в то же время нерешителен и даже жесток. Он благородно не принимает “науку страсти нежной”, но боязливо отказывается от настоящей любви, требующей напряжения душевных сил.

Убийство Ленского на дуэли, спровоцированное эгоистичным желанием досадить другу, обнаружило еще одну слабость Евгения — живучесть светских условностей и ложных представлений о дворянской чести, которые он так презирал и от которых бежал из Петербурга. Онегин отказался от любви, могущей украсить его жизнь, и лишился единственного друга. Два близких человека были отвергнуты из-за душевной холодности и неспособности переступить через второстепенное ради высокого.

Татьяна, побывав в имении Онегина, перечитывает книги из его библиотеки и с тревогой замечает, что ее избранник предпочитает романы, “в которых отразился век и современный человек изображен довольно верно с его безнравственной душой, себялюбивой и сухой, мечтанью преданной безмерно, с его озлобленным умом, кипящим в действии пустом”. И Татьяна, как ни бережна она к любимому, усомнилась в его человеческой состоятельности:

Что ж он? Ужели подражанъе,
Ничтожный призрак, иль еще
Москвич в Гаролъдовом плаще,
Чужих причуд истолкованъе,
Слов модных полный лексикон?..
Уж не пародия ли он?

Нет, Онегин не пародия, а живой человек, и его судьба, обусловленная развитием дворянской культуры, столь же печальна, как и судьба Татьяны. Впервые испытав настоящее чувство любви, Онегин в письме к Татьяне раскрывает свою душу. Он стал духовно богаче, глубже, человечнее. Как не похож он в конце романа на холодного аристократа, объясняющего причины отказа! Сейчас он — влюбленный, искренний, беззащитный, не боящийся насмешки. Он вызывает сострадание своей жизненной драмой, всей сломанной жизнью:

Когда б вы знали, как ужасно
Томиться жаждою любви,
Пылать — и разумом всечасно
Смирять волнение в крови;
Желать обнять у вас колени
И, зарыдав, у ваших ног
Излить мольбы, признанья, пени,
Все, все, что выразить бы мог...

Образ Евгения Онегина

Роман А. С. Пушкина “Евгений Онегин” — едва ли не величайшее произведение первой половины XIX века. Это одно из самых любимых и сложных произведений русской литературы. Действие разворачивается в 20-е годы XIX века. В центре — быт столичного дворянства эпохи духовных исканий передовой интеллигенции.

Главный герой, по имени которого назван роман, — Евгений Онегин, молодой столичный аристократ, получивший типичное светское воспитание. Он родился в богатой, но разорившейся дворянской семье. Детство прошло в отрыве от всего русского, национального. Его воспитывал француз-гувернер, который,

...чтоб не измучилось дитя,
Учил его всему шутя,
Не докучал моралью строгой,
Слегка за шалости бранил
И в Летний сад гулять водил.

Таким образом, воспитание и образование Онегина были поверхностными.

Но герой все же получил тот минимум знаний, который считался обязательным в дворянской среде. Он “знал довольно по-латыни, чтоб эпиграфы разбирать”, помнил “дней минувших анекдоты от Ромула до наших дней”, имел представление о политэкономии Адама Смита. В глазах общества он был блестящим представителем молодежи своего времени благодаря безупречному французскому языку, изящным манерам, остроумию и искусству поддерживать разговор. Он вел типичный для молодежи образ жизни: посещал балы, театры, рестораны. Богатство, роскошь, наслаждение жизнью, успех в свете и у женщин — вот что привлекало главного героя.

Но светские развлечения ужасно надоели Онегину, который уже “давно зевал средь модных и старинных зал”. Ему скучно и на балах, и в театре: “...Отворотился — и зевнул, и молвил: "Всех пора на смену; балеты долго я терпел, но и Дидло мне надоел"”. Это неудивительно — на светскую жизнь ушло около восьми лет. Но он был умен и стоял значительно выше типичных представителей светского общества. Поэтому со временем Онегин почувствовал отвращение к пустой праздной жизни. “Резкий, охлажденный ум” и пресыщение удовольствиями заставили его разочароваться, “русская хандра им овладела”.

“Томясь душевной пустотой”, молодой человек впал в депрессию. Он пробует искать смысл жизни в деятельности. Первой попыткой была литературная работа, но “ничего не вышло из пера его”, так как система воспитания не научила его трудиться (“труд упорный ему был тошен”). Онегин “читал, читал, а все без толку”. На этом герой не останавливается. В имении он делает попытку практической деятельности: заменяет барщину оброком. В результате жизнь крепостных становится легче. Но, проведя одну реформу, и ту от скуки, “чтоб только время проводить”, Онегин снова погружается в хандру. Это дает В. Г. Белинскому основание написать: “Бездеятельность и пошлость жизни душат его, он даже не знает, что ему надо, что ему хочется, но он... очень хорошо знает, что ему не надо, что ему не хочется того, чем так довольна, так счастлива самолюбивая посредственность”.

Вместе с тем, мы видим, что Онегин не был чужд предрассудков света. Их можно было преодолеть только соприкосновением с реальной жизнью. Пушкин показывает противоречия в мышлении и поведении Онегина, борьбу “старого” и “нового” в его сознании, сопоставляя его с другими героями романа: Ленским и Татьяной, сплетая их судьбы.

Особенно ярко сложность и противоречивость характера героя раскрывается в его взаимоотношениях с Татьяной, дочерью провинциального помещика Ларина.

В новом соседе девушка увидела тот идеал, который давно сложился у нее под влиянием книг. Скучающий, разочарованный дворянин кажется ей романтическим героем, он не похож на других помещиков. “Весь внутренний мир Татьяны заключался в жажде любви”, — пишет В. Г. Белинский о состоянии девушки, предоставленной целыми днями своим тайным мечтаниям:

Давно ее воображенье,
Сгорая негой и тоской,
Алкало пищи роковой;
Давно сердечное томленье
Теснило ей младую грудь;
Душа ждала... кого-нибудь
И дождалась... Открылись очи;
Она сказала: это он!

В душе Онегина проснулось все лучшее, чистое, светлое:

Мне ваша искренность мила,
Она в волненье привела
Давно умолкнувшие чувства.

Но Евгений Онегин не принимает любви Татьяны, объясняя это тем, что он “не создан для блаженства”, то есть для семейной жизни. Безразличие к жизни, пассивность, “желание покоя”, внутренняя опустошенность подавили искренние чувства. Впоследствии он будет наказан за свою ошибку одиночеством.

В пушкинском герое есть такое качество, как “души прямое благородство”. Он искренне привязывается к Ленскому. Онегин и Ленский выделялись из своей среды высоким интеллектом и пренебрежительным отношением к прозаическому быту соседей-помещиков. Однако они были совершенно противоположными по характеру людьми. Один был холодным разочарованным скептиком, другой — восторженным романтиком, идеалистом.

Они сойтись.
Волна и камень,
Стихи и проза, лед и пламень...

Онегин вообще не любит людей, не верит в их доброту и сам губит друга, убивая его на дуэли.

В образе Онегина Александр Сергеевич Пушкин правдиво изобразил умного дворянина, стоящего выше светского общества, но не имеющего цели в жизни. Жить, как другие дворяне, он не хочет, жить иначе не может. Поэтому разочарование и тоска становятся его постоянными спутниками.

А. С. Пушкин не идеализирует своего персонажа. Поэт ясно видит и беду, и вину Евгения, причем ответственность за формирование такого характера он возлагает не только на самого героя, но и на породившее его общество. Онегин — не исключение среди дворянской молодежи 20-х годов XIX века, а типичный представитель своего поколения.

Онегин и Печорин: общие черты и отличия

Между образами Печорина и Онегина прослеживается не только внешнее сходство. В. Г. Белинский подчеркивал их глубинное родство, замечая, что разница между ними значительно меньше, чем расстояние между реками Онегой и Печорой, и называл Печорина «Онегиным нашего времени».

Произведения «Евгений Онегин» и «Герой нашего времени» создавались в разные эпохи, и время действия в них также различается. Евгений жил в период национального подъема, вольнолюбивых идей, существования тайных обществ и ожидания перемен. Григорий Печорин — дитя эпохи безвременья, реакции и упадка общественной активности. Однако проблематика обоих романов едина: духовный кризис дворянской интеллигенции, которая критикует действительность, но не предпринимает попыток что-либо изменить. Эта интеллигенция ограничивается пассивным протестом против бездуховности, замыкается в себе, бесцельно растрачивает силы и осознает бессмысленность собственного существования, не имея ни общественного темперамента, ни идеалов, ни готовности к самопожертвованию.

Условия воспитания героев были схожими: оба росли под присмотром модных французских гувернеров и получили хорошее по тем меркам образование. Онегин ведет с Ленским беседы на разнообразные темы, что выдает его эрудицию:

...Племен минувших договоры,
Плоды наук, добро и зло,
И предрассудки вековые,
И гроба тайны роковые,
Судьба и жизнь...

Печорин же свободно рассуждает с доктором Вернером о сложнейших вопросах современной науки, что говорит о глубине его познаний.

В чем заключается трагедия Печорина?

«Герой нашего времени» — одно из ключевых произведений русской классики, а Печорин — один из самых ярких и запоминающихся персонажей. Его личность неоднозначна, она может вызывать и неприятие, и сочувствие, однако трагизм этого образа отрицать невозможно.

Печорин — натура, раздираемая внутренними противоречиями, погруженная в бесконечный самоанализ, не понятая окружающими и не понимающая их. В этом он близок Онегину, который также не находил смысла в жизни и держался особняком от общества.

Лермонтов с особой тщательностью и любовью выписывает портрет героя, что позволяет глубже понять его характер. Внешность Печорина сразу производит сильное впечатление. Даже такие детали, как темные брови и усы при светлых волосах, подчеркивают его неординарность, противоречивость и аристократизм. Глаза его никогда не смеются и блестят холодным стальным блеском — и за этими немногими штрихами скрывается целая глубина.

Описание внешности появляется лишь во второй главе, дополняя уже имеющиеся сведения. Первая глава рассказывает о мимолетном увлечении Печорина и гибели похищенной им девушки. Финал этой истории печален, но герой не стремился к такому исходу. Он искренне желал осчастливить Бэлу, однако его постигло очередное разочарование. Печорин не способен на длительные чувства — на смену им приходит скука, его вечный спутник. Все его поступки — попытка занять себя, но ничто не приносит удовлетворения.

Постепенно читатель осознает, с кем имеет дело. Печорину скучно жить, он ищет острых ощущений, не находит их и страдает. Ради собственной прихоти он готов рисковать всем, попутно разрушая судьбы тех, кто оказывается рядом. Здесь напрашивается параллель с Онегиным, который тоже ждал от жизни удовольствий, а получал лишь скуку. Оба героя не считались с чувствами других, воспринимая людей не как живых личностей, а как объекты для наблюдения.

Двойственность натуры Печорина проявляется в том, что он начинает с благих намерений, но в итоге разочаровывается и отворачивается от людей. Так было с Бэлой, которой он увлекся, похитил, а затем стал тяготиться. Так было с Максимом Максимычем, с которым он поддерживал отношения, пока это было нужно, а затем холодно отвернулся. Так было с Мери, влюбившейся в него из-за его эгоизма, и с Грушницким, которого он убил с пугающей обыденностью.

Беда Печорина в том, что он прекрасно осознает, как заставляет страдать других. Он хладнокровно анализирует свое поведение. Зачем он добивается любви неприступной женщины? Лишь потому, что его привлекает сложность задачи. Женщина, которая уже любит его и готова на все, ему неинтересна.

Свои недостатки Печорин склонен приписывать обществу. Он утверждает, что окружающие видели на его лице признаки «дурных свойств», которых не было, но, предполагая их, они породили их. Себя он винить не готов. При этом герой способен довольно объективно оценивать себя, постоянно анализируя свои мысли и переживания, словно проводя над собой научный эксперимент.

Находясь в обществе, Печорин стоит вне его. Он наблюдает за людьми и за собой со стороны, оставаясь свидетелем жизни, а не ее участником. Он ищет смысл существования, но не находит ни цели, ни ориентира. В итоге он приходит к горькому выводу, что его единственное назначение — разрушать чужие надежды. Эти размышления приводят его к равнодушию даже к собственной смерти. Мир ему опостылел, ничто не привязывает его к земле, нет человека, который понял бы его мятущуюся душу. Люди любили Печорина: он умел производить впечатление, был остроумен, язвителен и эффектен. Но, несмотря на внимание, никто не понимал его, и это осознание было для него невыносимо.

Ни мечтаний, ни желаний, ни чувств, ни планов — ничего не осталось у Печорина, ни одной нити, связывающей его с миром. Зато было полное и ясное осознание собственной никчемности.

Печорина остается лишь пожалеть. Жизнь человека коротка, и каждому хочется познать радости. Но Печорину это не удавалось: он искал их, но не мог найти, потому что разучился чувствовать. В этом не только его личная трагедия, но и беда целой эпохи. Сам Лермонтов называл Печорина портретом, «составленным из пороков всего нашего поколения».

Остается надеяться, что людей, для которых жизнь столь же пуста, немного. А Печорин — лишь яркий литературный образ.

Печорин как герой своей эпохи

В романе «Герой нашего времени» М. Ю. Лермонтов отразил Россию 30-х годов XIX века. Это было тяжелое время: после подавления восстания декабристов Николай I стремился превратить страну в казарму, преследуя любые проявления свободомыслия. Спустя два года после выхода романа А. И. Герцен задавался вопросом, поймут ли будущие поколения весь ужас и трагизм их существования.

В предисловии Лермонтов называет свой роман портретом, составленным из пороков поколения в их полном развитии. Автор высказал «едкие истины» о жизни современников, об их бездействии и растрате сил на пустые занятия. Главный герой — типичный молодой человек того времени. Какова же его судьба?

Она трагична. Печорин выслан из Петербурга за некую «историю» (вероятно, дуэль из-за женщины) на Кавказ. По дороге с ним случаются новые истории, он разжалован, снова отправлен на Кавказ, затем путешествует и умирает, возвращаясь из Персии. За это время он много пережил сам и сильно повлиял на жизни других. Он разрушил судьбы княжны Мери, Веры, Бэлы, Грушницкого... Почему так вышло?

Ведь Печорин — человек неординарный, умный, волевой, с широким кругозором и высокой культурой. Он быстро и верно судит о людях и жизни. Его отличает постоянное стремление к действию. Он не может долго оставаться на одном месте, в окружении одних и тех же людей. Возможно, поэтому он не может быть счастлив ни с одной женщиной, даже с любимой. Со временем его одолевает скука, и он ищет нового, не думая о тех, кто рядом. В дневнике он пишет, что человек, в голове которого родилось много идей, должен действовать, иначе гений, прикованный к чиновничьему столу, умрет или сойдет с ума.

Героя не устраивает такая участь, и он действует. Но силы он тратит на поступки, недостойные его. Он разрушает гнездо контрабандистов, похищает Бэлу, добивается любви Мери и отказывается от нее, убивает Грушницкого. Печорин не считается с чувствами других, и его поступки глубоко эгоистичны. Тем более эгоистичны, что он себя оправдывает. Объясняясь с Мери, он говорит, что с детства все читали на его лице признаки дурных свойств, которых не было, но их предполагали — и они родились. Он стал скрытным, злопамятным, завистливым, выучился ненавидеть и обманывать, сделался «нравственным калекой».

Но винить только героя нельзя. В этом виновато и общество, не дающее достойного применения его лучшим качествам. То самое общество, которое мешало Онегину и Ленскому, ненавидело Чацкого, теперь не принимало Печорина. Он похоронил лучшие чувства в глубине сердца, где они и умерли.

Таким образом, типичный молодой человек 30-х годов, с одной стороны, не лишен ума и талантов, в его душе таятся «силы необъятные», а с другой — он эгоист, разбивающий сердца и разрушающий жизни. Печорин — и «злой гений», и жертва общества.

В дневнике героя читаем: «Первое мое удовольствие подчинять моей воле все, что меня окружает; возбуждать к себе чувство любви, преданности и страха — не есть ли первый признак и величайшее торжество власти». Его внимание к женщинам — это потребность честолюбия, жажда власти.

Об этом говорит и его любовь к Вере. Между ними стояла преграда — замужество Веры, и это привлекало Печорина, стремившегося добиться своего вопреки обстоятельствам.

Но любовь к Вере — больше, чем интрига. Получив ее последнее письмо, он «как безумный» бросился догонять ее. Не догнав, он упал на мокрую траву и заплакал. Вера была единственной женщиной, которую он любил по-настоящему. Лишь она знала и любила его реального, со всеми недостатками. «Я бы тебя должна ненавидеть... Ты ничего не дал мне, кроме страданий», — говорит она. Но такова была участь большинства людей, сходившихся с Печориным.

В минуты грусти он рассуждает: «Зачем я жил, для какой цели я родился? А, верно, она существовала, и, верно, было мне назначение высокое, потому что я чувствую в душе моей силы необъятные. Но я не угадал своего назначения, я увлекся приманками страстей пустых и неблагородных». Было ли у него «назначение высокое»?

Возможно, родись он в другое время, он смог бы реализовать свои таланты. Не случайно он занимает центральное место в галерее «лишних людей». С другой стороны, Печорин — герой своего времени, ибо в его трагедии отразилась трагедия целого поколения талантливых людей, не нашедших применения.

Образ Печорина

«Герой нашего времени» — самое зрелое произведение Михаила Лермонтова, писателя-философа. Главный герой — Григорий Александрович Печорин — достойное продолжение пушкинского Онегина в галерее «лишних людей».

Печорин — молодой аристократ, активно вмешивающийся в жизнь. С первых страниц перед нами герой неравнодушный, любознательный, желающий взять от жизни максимум. Сначала мы не понимаем мотивов его поступков, нас удивляет его эксцентричность. Он крадет понравившуюся девушку, не думая о последствиях. Он искренне верит, что влюблен в «деву гор», что эта любовь станет спасительным мостиком в новую, осмысленную жизнь: «Когда я увидел Бэлу в своем доме, когда в первый раз, держа ее на коленях, целовал ее черные локоны, я, глупец, подумал, что она ангел, посланный мне сострадательной судьбою...» Но вскоре он понимает тщетность надежд: «Я опять ошибся: любовь дикарки немногим лучше любви знатной барышни», — признается он Максиму Максимычу.

Постепенно в борьбе с обществом Печорин теряет активность, становится равнодушным созерцателем. Если в «Тамани» он активен и любопытен, то в «Мери» — уже инфантилен, плывет по течению. Только отъезд Веры, которую он глубоко любит, на короткое время возрождает в нем желание изменить жизнь. Мы видим его отчаяние и слезы: «При возможности потерять ее навеки Вера стала для меня дороже всего на свете — дороже жизни, чести, счастья!.. Лошадь пала... Я остался в степи один, потеряв последнюю надежду... Я упал на мокрую траву и как ребенок заплакал...» Мы радуемся, что «человек» в нем не умер. Но порыв быстро проходит. Перед нами снова сдержанный, холодный, тайно страдающий человек.

При встрече рассказчика поражают глаза героя: «они не смеялись, когда он смеялся!.. Это признак — или злого нрава, или глубокой постоянной грусти... взгляд его — непродолжительный и тяжелый, оставлял после неприятное впечатление нескромного вопроса и мог бы казаться дерзким, если б не был столь равнодушно спокоен». Что же произошло с героем? В своем дневнике он объясняет: «Я был готов любить весь мир — меня никто не понял: и я выучился ненавидеть. Моя бесцветная молодость протекла в борьбе с собой и светом: лучшие мои чувства, боясь насмешки, я хоронил в глубине сердца: они там и умерли... Я сделался нравственным калекой...»

Горькое признание! Что остается герою? Он путешествует, надеясь скоротать век или найти безвременный конец. На вопрос Максима Максимыча о возвращении он делает знак рукой, который можно перевести как «вряд ли». Да и зачем? Горький итог жизни.

Печорин в романе «Герой нашего времени»

Роман написан в 1838-1840 годах, в эпоху жесточайшей политической реакции после поражения декабристов. В образе Печорина автор воссоздал типичный характер 30-х годов XIX века.

Печорин — образованный светский человек с критическим умом, неудовлетворенный жизнью и не видящий возможности быть счастливым. Он продолжает галерею «лишних людей», открытую Онегиным. Белинский отмечал, что мысль изобразить героя своего времени не принадлежит исключительно Лермонтову, так как уже существовал «Рыцарь нашего времени» Карамзина, и многим писателям приходила такая мысль.

Печорин называется в романе «странным человеком». Это определение приобретает оттенок термина, за которым стоит определенный склад характера, и является более широким, чем «лишний человек». Подобные «странные люди» были и до Печорина, например у Рылеева.

Лермонтов, создавая роман, говорил, что ему «весело было рисовать портрет современного человека таким, каким он его понимает и часто встречал». В отличие от Пушкина, он сосредоточивает внимание на внутреннем мире героев, утверждая, что «история души человеческой, хотя бы и самой мелкой души, едва ли не интереснее и не полезнее истории целого народа». Это стремление отразилось и на композиции: роман начинается с середины повествования и доводится до конца жизни героя. Читатель заранее знает, что «бешеная гонка» Печорина за жизнью обречена. Он проделывает путь романтических предшественников, показывая несостоятельность их идеалов. Попадая из «цивилизованного» мира на Кавказ, в мир «детей природы», он и там оказывается чужим, «лишним человеком», принося лишь страдания: он косвенный виновник гибели Бэлы, разрушитель жизни «честных контрабандистов», виновник несчастья княжны Мери.

Структура романа фрагментарна: это система разрозненных эпизодов-повестей, объединенных общим героем. Такая композиция содержательна: она отражает разорванность жизни героя, отсутствие у него цели и объединяющего начала. Жизнь Печорина проходит в вечных поисках смысла и счастья. Он почти всегда в пути. «Это мир в дороге», — говорил Гоголь о «Герое нашего времени».

В лермонтовском изображении главного героя отчетливо прослеживается стремление дать ему социальную характеристику. Печорин — одновременно порождение и жертва николаевской эпохи: «душа его испорчена светом и разорвана на две половины, лучшая из которых высохла и умерла», тогда как вторая «жила к услугам каждого». Однако в этом персонаже есть и то, что выходит за пределы социальной обусловленности, — Лермонтов показывает в герое общечеловеческие начала, не зависящие от конкретного времени. В этом отношении задача писателя сопоставима с той, что ставил перед собой Достоевский: «При всем реализме найти в человеке человека». В романе значительное место уделено не только сознанию, но и самосознанию героя. Напряженный психологический анализ — это «болезнь века», но вместе с тем и необходимая форма самопознания развитой личности. Постоянные размышления Печорина о собственных поступках, анализ своих чувств свидетельствуют о неординарности натуры; герой лермонтовского романа — личность в самом высоком смысле слова. Если провести параллель с пушкинским «Евгением Онегиным», то Печорин, тоже принадлежащий к типу «лишнего человека», отличается от Онегина не только темпераментом и глубиной мысли, но и степенью осознания себя и своего отношения к миру. Печорин в большей степени, чем Онегин, мыслитель и идеолог. В этом смысле он — подлинный герой своего времени. Действенность Печорина, на которой настаивает Лермонтов, объясняется прежде всего уровнем развития героя: он образован, хорошо разбирается в людях, знает их слабости, но использует эти знания в собственных целях. Беда Печорина в том, что его независимое самосознание и воля переходят в индивидуализм. В противостоянии действительности он исходит только из своего «я». Он не просто эгоист — он эгоцентрист. Печорин деятелен не только по натуре, но и по убеждению: он сам замечает, что «в чьей голове родится больше идей, тот больше других и действует».

Как личность Печорин оказывается шире предлагаемых ему социальных ролей: он отвергает все уготованные ему рамки, пытается угадать свое высокое предназначение, но при этом весьма скептически оценивает свои шансы в борьбе с обществом. Он рассуждает: «Многие люди, начиная жизнь, хотят кончить ее, как Байрон или Александр Македонский, а между тем остаются титулярными советниками».

Герой нигде не показан при исполнении служебных обязанностей, однако он очень активен в жизни. На примере Печорина в русской литературе впервые появляется герой, который прямо ставит перед собой актуальные вопросы человеческого бытия: о цели, о смысле жизни, о предназначении. Подтверждение этому — рассуждения героя перед дуэлью с Грушницким и в повести «Фаталист».

Одна из целей, которую герой, бесспорно, реализует, — постижение природы и возможностей человека. Этим объясняется цепь психологических и нравственных экспериментов Печорина над собой и над другими: княжной Мери, Грушницким, Вуличем. В достижении этой цели он действует настойчиво и упорно.

Раскрытие образа героя Лермонтов подчиняет традиции. Он испытывает Печорина двумя чувствами: дружбой и любовью. Ни того, ни другого герой не выдерживает. Печорин разочаровывается в любви черкешенки Бэлы, замечая, что «любовь дикарки не многим лучше любви знатной барыни; невежество и простосердечие одной так же надоедают, как и кокетство другой». К дружбе, к глубокому искреннему чувству Печорин также не способен, полагая, что из двух друзей один всегда раб другого. В отношениях с Вернером его не устраивает ни роль повелителя, ни роль раба.

Особое значение в восприятии Печориным жизни приобретает последняя повесть «Фаталист». Герой на протяжении всего повествования постоянно испытывает судьбу (под пулями чеченцев, на дуэли с Грушницким, в «Тамани» с ундиной), но наиболее выразительно это показано именно в «Фаталисте». Это одна из самых идейно насыщенных и напряженных повестей романа. Она состоит из трех эпизодов, которые то отрицают, то подтверждают существование предопределения в жизни человека. Если и говорить о фатализме героя, то его следует назвать фаталистом действенным. Не отрицая наличия сил, во многом определяющих жизнь и поведение человека, Печорин не склонен на этом основании лишать его свободы воли. Подтверждением служит то, как он бросается в окно к казаку-убийце. На первый взгляд, это безрассудно, но Печорин действует достаточно обдуманно. Это не слепой риск Вулича, а осмысленная человеческая храбрость.

Главное содержание повестей о Печорине — история его противодействия обстоятельствам и судьбе. Обстоятельства и судьба в итоге оказались сильнее Печорина. Его энергия выливается в действие пустое. Поступки героя чаще всего эгоистичны и жестоки. Печорин предстает в романе сложившимся характером с трагической судьбой. То, что Лермонтов заостряет внимание на психологическом раскрытии образа героя, ставит по-новому вопрос о нравственной ответственности человека за выбор жизненного пути и за свои поступки.

В том, как Лермонтов показал Печорина, он ознаменовал новый этап в развитии русского общества и русской литературы. Если в Онегине запечатлен процесс превращения аристократа в личность, то в «Герое нашего времени» показана трагедия уже сложившейся личности, обреченной жить в условиях николаевской реакции. Печорин оказывается шире того содержания, которое вложено в его образ. В этом смысле Лермонтов предвосхищает Достоевского. Новаторство Лермонтова заключается в том, что перед нами сильная, недюжинная личность, не находящая себе места и цели в жизни, чуждая окружающему обществу, внутренне противоречивая.

Судьба Печорина как одного из характерных типов своего времени, несмотря на его потенциальную героичность, была трагически безысходной. Лермонтов как писатель-реалист показал это в своем романе «Герой нашего времени».

Cходство и различие образов Онегина и Печорина

Образы Печорина и Онегина похожи не только смысловым сходством. В. Г. Белинский отмечал духовное родство Онегина и Печорина: «Несходство их между собой гораздо меньше расстояния между Онегою и Печорою... Печорин — это Онегин нашего времени».

Романы «Евгений Онегин» и «Герой нашего времени» написаны в разное время, и время действия этих произведений разное. Евгений жил в эпоху подъема национального и социального самосознания, вольнолюбивых настроений, тайных обществ, надежд на революционные преобразования. Григорий Печорин — герой эпохи безвременья, периода реакции, упадка общественной активности. Но проблематика обоих произведений одна — духовный кризис дворянской интеллигенции, критически воспринимающей действительность, однако не пытающейся изменить, усовершенствовать устройство общества. Интеллигенции, которая ограничивается пассивным протестом против бездуховности окружающего мира. Герои уходили в себя, бесцельно растрачивали свои силы, сознавали бессмысленность своего существования, но не обладали ни общественным темпераментом, ни социальными идеалами, ни способностью к самопожертвованию.

Онегин и Печорин воспитывались в одних условиях, с помощью модных французских гувернеров. Оба получили достаточно хорошее по тем временам образование, Онегин общается с Ленским, беседует на самые разнообразные темы, что говорит о его высокой образованности:

...Племен минувших договоры,
Плоды наук, добро и зло,
И предрассудки вековые,
И гроба тайны роковые,
Судьба и жизнь...

Печорин свободно обсуждает с доктором Вернером самые сложные проблемы современной науки, что свидетельствует о глубине его представлений о мире.

Параллелизм между Онегиным и Печориным очевиден до тривиальности, роман Лермонтова пересекается с пушкинским не только благодаря основным характерам — соотнесенность их поддерживается многочисленными реминисценциями. Наконец, известный афоризм Белинского о том, что Печорин — «это Онегин нашего времени», «несходство их между собою гораздо меньше расстояния между Онегою и Печорою», — закрепил эту параллель в сознании читательских поколений. Можно было бы привести много соображений относительно отражения антитезы Онегин — Ленский в паре Печорин — Грушницкий (показательно, что еще в 1837 г. Лермонтов был склонен отождествлять Ленского с Пушкиным), о трансформации повествовательных принципов «Онегина» в системе «Героя нашего времени», обнаруживающей явственную преемственность между этими романами, и т. д. Однако для нас интересно, в первую очередь, не это, равно как и не объективные различия между образами Онегина и Печорина, неоднократно рассматривавшиеся от Белинского и Ап. Григорьева до работ советских лермонтоведов. Интересно попытаться реконструировать на основании фигуры Печорина то, как Лермонтов интерпретировал онегинский тип, каким он видел Онегина.

Характерный для «Онегина» принцип самоосмысления героев сквозь призму литературных штампов активно применяется в «Герое нашего времени». Цель Грушницкого — «сделаться героем романа» (М. Ю. Лермонтов, VI, стр. 263); княжна Мери стремится «не выйти из принятой роли» (там же, стр. 290); Вернер сообщает Печорину: «В ее воображении вы сделались героем романа в новом вкусе» (там же, стр. 272). В «Онегине» литературное самоосмысление — признак наивности, принадлежности к детскому и неистинному взгляду на жизнь. По мере духовного созревания герои освобождаются от литературных очков и в восьмой главе предстают уже не как литературные образы известных романов и поэм, а как люди, что гораздо серьезнее, глубже и трагичнее.

В «Герое нашего времени» расстановка акцентов иная. Герои вне литературной самокодировки — персонажи типа Бэлы, Максима Максимовича или контрабандистов — простые люди. Что касается персонажей противоположного ряда, то все они — и высокие, и низменные — кодируются литературной традицией. Разница лишь в том, что Грушницкий — это персонаж Марлинского в жизни, а Печорин кодирован онегинским типом.

Литературная кодировка персонажа в романтическом и реалистическом тексте имеет принципиально различный характер. В романтическом тексте перенесение на героя штампа «Каин», «Наполеон», «Брут» означало соответствующую трансформацию окружающего его пространства («русский Брут» подразумевал существование «русского Цезаря»; ср. у Пушкина, применительно к политической ситуации эпохи Венского конгресса: «Вот Кесарь — где же Брут?» — II, I, 311) и, как следствие, повторение, в основных показателях, сюжетной ситуации кода.

В реалистическом тексте традиционно кодированный образ помещается в принципиально чуждое ему и как бы внелитературное пространство («гений, прикованный к канцелярскому столу»). Результатом этого оказывается смещение сюжетных ситуаций. Самоощущение героя оказывается в противоречии с теми окружающими его контекстами, которые задаются как адекватные действительности. Яркий пример такой трансформации образа — соотношение героя и сюжетных ситуаций в «Дон Кихоте». Заглавия типа «Рыцарь нашего времени» или «Герой нашего времени» включают читателя в такой же конфликт.

Печорин кодирован образом Онегина, но именно поэтому он не Онегин, а его интерпретация. Быть Онегиным — для Печорина роль. Онегин не «лишний человек» — само это определение, так же как герценовское «умная ненужность», появилось позже и является некоторой интерпретирующей проекцией Онегина. Онегин восьмой главы не мыслит себя литературным персонажем. А между тем, если политическая сущность «лишнего человека» была раскрыта Герценом, а социальная — Добролюбовым, то историческая психология этого типа неотделима от переживания себя как «героя романа», а своей жизни — как реализации некоторого сюжета. Такое самоопределение неизбежно ставит перед человеком вопрос о его «пятом акте» — апофеозе или гибели, завершающих пьесу жизни или ее человеческий роман. Тема гибели, конца, «пятого акта», финала своего романа становится одной из основных в психологическом самоопределении человека романтической эпохи. Как литературный персонаж «живет» ради финальной сцены или последнего возгласа, так человек романтической эпохи живет «ради конца». «Умрем, братцы, ах, как славно умрем!» — восклицал А. Одоевский, выходя 14 декабря 1825 г. на Сенатскую площадь.

«Конец! Как звучно это слово» (М. Ю. Лермонтов, II, стр. 59). Тема конца, «торжества иль гибели», проходит через все творчество Лермонтова. Исключительно важна она и для Печорина, который постоянно осознает себя участником финала сюжетов: «Я был необходимое лицо пятого акта» (там же, VI, стр. 301); «Я — как человек, зевающий на бале, который не едет спать только по тому, что еще нет его кареты. Но карета готова? — прощайте!» (там же, стр. 321).

Психология «лишнего человека» — это психология человека, все жизненное амплуа которого было нацелено на гибель и который, тем не менее, не погиб. Романный сюжет застает «лишнего человека» после окончания пятого акта его жизненной пьесы, лишенного сценария дальнейшего поведения. Для поколения лермонтовской «Думы» понятие пятого акта еще наполнено исторически реальным содержанием — это 14 декабря. В дальнейшем оно превращается в условную точку сюжетного отсчета. Естественно, что деятельность после деятельности превращается в длящуюся бездеятельность. Лермонтов предельно ясно раскрыл связь несостоявшейся гибели и бесцельности дальнейшего существования, заставив Печорина в середине «Княжны Мери» проститься с жизнью, свести все счеты с ней и… не умереть. «И теперь чувствую, что мне еще долго жить» (там же, стр. 322). Л. Н. Толстой в дальнейшем показал, как эта литературная ситуация становится программой реального поведения, повторно удваиваясь (романтический герой как некоторая программа поведения, реализуясь в реальных поступках русского дворянина, становится «лишним человеком»; в свою очередь, «лишний человек» становится, сделавшись фактом литературы, программой для поведения определенной части русских дворян).

Андрей Болконский, как и Печорин, переживает момент «торжества иль гибели» в середине повествования, а затем становится героем, живущим после окончания собственного амплуа. При этом существенно противопоставление этого сюжетного пути внешне близкому ему типу «возрождающегося героя». Этот последний образ, имеющий, с точки зрения генезиса, отчетливо мифологические черты, строится принципиально иначе: умирая в некотором первом и более низменном воплощении в середине (или даже начале) повествования, он возрождается, как новый человек для новой жизни («…и новый человек ты будешь», Пушкин). Такой возрождающийся герой, как известно, типичен для сюжетов Толстого и в принципе противостоит персонажам ряда: «романтический герой — лишний человек», которые, умирая в середине действия, влачат далее существование живых мертвецов (живут, не возрождаясь или совершая безнадежные попытки возродиться к жизни, не меняя своей внутренней сущности: любовь к Бэле Печорина, к Наташе — князя Андрея).

Тема «живого мертвеца» сделается особенно характерной даже не для текстов русского романтизма, а для произведений, переносящих романтического героя в бытовые ситуации, изучающие его поведение в условиях реальной действительности, от тургеневского «да он и был мертвец» до «Возмездия» Блока.

Таким образом, традиция Онегина — не повторение онегинских черт, а их трансформация.

Характерным свидетельством того, что онегинская традиция неизменно сопровождалась трансформацией образов, имеющей характер упрощения структурной природы текста и введения ее в рамки тех или иных литературных традиций (включая сюда и традицию, созданную самим пушкинским романом; естественно, что для автора и современников его «Онегин» в такой же мере не мог с нею соотноситься, в какой для последующих поколений он стал от нее неотделим), является раздвоение сюжетных интерпретаций. В определенной традиции «онегинская ситуация» — это конфликт между «онегинским» героем и героиней, связанной с образом Татьяны. Так будут строиться основные романы Тургенева и Гончарова, «Саша» Некрасова, причем тургеневская версия романа онегинского типа настолько прочно войдет в русскую традицию, что станет определять восприятие и самого пушкинского текста.

Однако одновременно можно будет указать и на истолкование «онегинской ситуации» как столкновения двух мужских персонажей (конфликт: Онегин — Ленский). Основоположником традиции здесь выступил Лермонтов в «Княжне Мери» (ср. также «Княгиню Лиговскую», где, кроме обычно выделяемых элементов «социального романа» — Красинского иногда даже именуют разночинцем, между тем как он польский дворянин, «полурусский сосед» — намечен и конфликт романтика и скептика, который, возможно, должен был развернуться как столкновение Польши и России; не случайно тема восстания 1830 г. связывает Печорина, воевавшего в Польше, и Красинского, разоренного этой войной). Показательно с этой стороны то, что Гончаров в «Обыкновенной истории» «снял» с «Онегина» именно такую сюжетную структуру, прежде чем перейти к «пушкинско-тургеневскому» типу интерпретации, а Тургенев в «Отцах и детях» оставил излюбленный тип организации романного материала ради «мужского конфликта».

Конечно, пути усвоения онегинской традиции, даже в относительно узкой сфере сюжета, были многообразны и не сводились к перечисленным выше. Можно было бы, например, указать на представляющуюся очевидной связь между первоначальным замыслом «Анны Карениной» («романа о неверной жене») и активным обсуждением в критике середины века поведения Татьяны как ретроградного — в свете идей жоржзандизма и женской эмансипации. Толстой как бы ставил эксперимент, показывая, что произошло бы, если бы пушкинская героиня повела себя как «передовая женщина», стоящая выше предрассудков.

Однако, породив сложную и многообразную романную традицию, «Евгений Онегин», в сущности, стоит еще вне ее.

Строго романная структура не просто вычитывалась (и уж тем более не вчитывалась) последующей традицией. В «Онегине» имеется и активно «работает» структурный пласт, организованный в строго романной традиции. Он проявляется и в неоднократно отмечавшейся симметрии композиционного построения, которое может одновременно восприниматься и как «неорганизованный» отрывок без начала и конца, и как строго размеренное здание с зеркальной повторяемостью параллельных сюжетных ходов, и в спонтанно присутствующих в тексте «романных» сюжетных ходах. Однако романная структура не полностью охватывает всю толщу произведения, в такой же мере, в какой не охватывает ее (составляя лишь определенный пласт) и метаструктурная система размышлений автора о принципах творчества, равно как и весь слой демонстративной «литературности».

Своєрідність місця головних персонажів у структурі пушкінського роману у віршах безпосередньо пов’язана з подвійною природою їхнього зображення. Як свого часу зазначали Ю. М. Тинянов і, розвиваючи його думки, Л. С. Виготський, спроба виокремити «образи» з живої тканини роману як сталі, незмінні сутності — скажімо, «зображення людини 20-х років» чи «ідеальної російської дівчини» — і розглядати їх поза зв’язком із загальною структурою тексту істотно збіднює ідейно-художню цінність твору. Таке розуміння передбачає, що герої постають не лише в наївно-побутовому сенсі, а, що найважливіше, статично — як завершені образи, що не зазнають жодних змін упродовж оповіді. Однак варто лише звернутися безпосередньо до тексту, щоб переконатися: Пушкін трактує своїх персонажів динамічно. Виготський тут значною мірою спирається на положення Тинянова про те, що художня єдність героя принципово відрізняється від побутового уявлення про цілісність позахудожньої особистості. Статичному, позбавленому внутрішніх суперечностей побутовому сприйняттю людини (а також наївному перенесенню такого сприйняття на літературу) протистоїть динамічне співвіднесення суперечливих фрагментів оповіді, з яких художня свідомість актом творчої волі відтворює вторинну єдність образу. Достатньо лише знака єдності, певної категорії, що узаконює навіть найрізкіші випадки фактичного її порушення і змушує сприймати їх як еквіваленти цілісності. Але таке єднання вже явно не є наївно мислимою статичною цілісністю героя: замість знака статичної завершеності над ним стоїть знак динамічної інтеграції. І достатньо імені героя, самого його знака, щоб ми не придивлялися щоразу до самого персонажа.

Проте плідність цих міркувань не усуває їхньої однобічності та потреби в уточненні.

З одного боку, розуміння літературного персонажа як динамічної інтеграції суперечливих рис, об’єднаних умовним знаком структурної єдності, є свідомою настановою далеко не для всіх типів художнього узагальнення. У західноєвропейській традиції воно зазвичай пов’язується з іменами Шекспіра та Сервантеса, у російській — бере початок від «Євгенія Онєгіна» (приклади з Достоєвського, які наводить Виготський, радше засвідчують наявність у його романах пушкінської традиції, аніж нормативність такого підходу для будь-якого роману взагалі). Існує не менш потужна традиція світових оповідних жанрів, яка, навпаки, прагне усунути з образів героїв будь-які взаємосуперечливі властивості. До речі, та романна традиція, на яку міг орієнтуватися Пушкін, значною мірою визначалася саме цією тенденцією: вона властива і Річардсону, і Матюрену, і Нодьє, і Руссо як авторові «Нової Елоїзи». Такі ж твори, як «Племінник Рамо», «Манон Леско» чи «Сповідь» Руссо, на цьому тлі виглядали радше розрізненими фактами, що не утворюють традиції.

З іншого боку, цілісність і статичність позалітературного, побутового уявлення про людину також далеко не безумовна. Така статична цілісність формується під час словесного переказу наших вражень від певної особистості у формі нехудожнього наративу. Саме ж безпосереднє спостереження завжди уривчасте, фрагментарне й суперечливе. Склеювання й уніфікація цих вражень у єдиний образ — результат вторинних психологічних операцій, які не вільні від впливу художнього досвіду.

Отже, надто сміливо було б стверджувати, що художнє й нехудожнє моделювання людської особистості мають вічні, статично протиставлені ознаки, які можна іманентно описати поза їхньою взаємною співвіднесеністю. Більш відповідним духові думки Тинянова видається уявлення про них як про динамічну, взаємопов’язану систему, постійність якої полягає у взаємній відмінності, а функція — у періодичній агресії через межу, що їх розділяє в структурі культури. В епоху Пушкіна саме літературним оповідним текстам приписували властивості більшої організованості й упорядкованості, ніж та, що притаманна потоку життя:

І поетичного світу
Величезний обрис я узрів,
І життю дарувати, о ліро!
Твою згоду захотів.

Руйнуючи плавність і послідовність історії свого героя, так само як і єдність характеру, Пушкін переносив у літературний текст безпосередність вражень від спілкування з живою людською особистістю. Лише після того, як онєгінська традиція увійшла в художню свідомість російського читача як своєрідна естетична норма, стало можливим перетворення ланцюга миттєвих бачень автором героя на пояснення його характеру — безпосереднє спостереження підвищилося в ранзі й почало сприйматися як модель. Водночас життю почали приписувати властивості простоти, цільності, несуперечливості. Якщо раніше життя сприймалося як ланцюг безладних спостережень, у яких художник силою творчого генія розкриває єдність і гармонію, то тепер побутове спостереження прирівнювалося до твердження, що людина проста й несуперечлива; поверховий спостерігач бачить рутинне благополуччя й буденну єдність там, де художник розкриває те, «чого не зрятъ байдужі очі» (Гоголь), — трагічні розриви, глибинні контрасти.

«Євгеній Онєгін» знаменує момент рівноваги цих двох тенденцій. Це передбачало не лише приписування літературі властивостей життя, а й життю — рис літератури. У цьому сенсі надзвичайно показовий фінал пушкінського роману: доклавши стільки зусиль, щоб кінець «Онєгіна» не нагадував традиційних описів «при кінці останньої частини», Пушкін раптом прирівнює Життя (з великої літери!) до роману й завершує історію свого героя образом обірваного читання:

Блажен, хто свято Життя рано
Покинув, не допивши до дна
Келиха, повного вина,
Хто не дочитав Її роману
І раптом зумів розлучитися з ним,
Як я з Онєгіним моїм.

Поет, який упродовж усього твору поставав перед нами в суперечливій ролі автора й творця, творінням якого, однак, виявляється не літературний твір, а щось прямо протилежне йому — шматок живого Життя, раптом постає перед нами як читач (пор.: «і з огидою читаючи життя моє»), тобто людина, пов’язана з текстом. Але тут текстом виявляється Життя. Такий погляд пов’язує пушкінський роман не лише з різноманітними явищами подальшої російської літератури, а й із глибинною та у своїх витоках вельми архаїчною традицією.

Ми, говорячи про Пушкіна, любимо називати його родоначальником, підкреслюючи тим самим зв’язок із наступною та розрив із попередньою епохою. Сам Пушкін у творчості 1830-х років більше схильний був підкреслювати неперервність культурного руху. Різке своєріддя художньої побудови «Євгенія Онєгіна» лише увиразнює його глибокий двосторонній зв’язок із культурою попередніх і наступних епох.

Аналіз внутрішнього світу пушкінського роману у віршах переконує, що цей твір приховує в собі в потенційному, «згорнутому» стані подальшу історію російського роману. Тому кожен новий крок у розвитку художнього досвіду російської літератури розкриває нам нові ідейно-художні аспекти, об’єктивно наявні в романі, але виявлені лише пізнішим художнім зором. Уже тому не варто сподіватися на «остаточне» розв’язання проблеми «Євгенія Онєгіна». Ми можемо лише наближатися до мети. Досягти її, поки роман залишається для нас живим явищем культури, вочевидь, неможливо.

Але якщо «Євгеній Онєгін» — прихована в зерні майбутня історія російського роману, то водночас він і концентрований підсумок попереднього художнього розвитку (свідомій орієнтації Пушкіна відповідав саме цей аспект).

Таким чином, можна зробити висновок, що протиставлення внутрішньотекстового аналізу історичному в цьому разі виявляється уявним: історичний аналіз відношення «Євгенія Онєгіна» до попередньої та наступної традиції з такою ж неминучістю приводить нас до необхідності дослідження тексту як такого, з якою внутрішньотекстовий — до неминучості вивчення позатекстових історичних зв’язків.

Лише в перетині цих двох перспектив ми можемо знайти ворота в художній світ «Євгенія Онєгіна».

ПРИМІТКИ

1 Тинянов Ю. М. Про композицію «Євгенія Онєгіна» // Пам’ятки культури: Нові відкриття. Щорічник 1974. М., 1975. С. 132.

2 Див.: Лотман Ю. М. Присвята «Полтави» (текст, функція) // Проблеми пушкінознавства. Зб. наукових праць. Л., 1975.

3 Пор.: «Погляд мені здався чудно ніжним» (Лермонтов М. Ю. Твори: У 6 т. Т. VI. М.; Л., 1957. С. 257): «Погляд його очей / Був чудно ніжний... (VI, 112). Пор. також цитату з присвяти Плетньову в «Княжні Мері», епіграф з «Онєгіна» в «Княгині Лиговській» тощо, див.: Лермонтов М. Ю. Цит. твір. С. 665 (примітки Б. М. Ейхенбаума). Він же зауважив, що в рукописі «Княгині Лиговської» Лермонтов помилково назвав Печоріна Євгенієм. Див.: Ейхенбаум Б. М. Статті про Лермонтова. М.; Л., 1961. С. 233.

Цілі сцени «Героя нашого часу» можуть бути зрозумілі лише як репліки на «Онєгіна». Таким є, наприклад, епізод ревнощів Грушницького до Печоріна на балу, що готує, також паралельну до «Онєгіна», сцену дуелі:

— Я цього не очікував від тебе, — сказав він, підійшовши до мене й узявши мене за руку.

— Чого?

— Ти з нею танцюєш мазурку? — спитав він урочистим голосом. — Вона мені зізналася…

— Ну, то що? Хіба це секрет?

— Звичайно, я повинен був цього очікувати від дівчинки, від кокетки… Уже я помщуся! (Лермонтов М. Ю. Твори. Т. 6. С. 303) (Пор.: «кокетка, вітряна дитина» — VI, 116)

«Секундантів у нас не буде, але може бути свідок.

— Хто саме, дозвольте дізнатися?

— Та Петро.

— Який Петро?

— Камердинер вашого брата. Він людина, що стоїть на висоті сучасної освіти, і виконає свою роль з усім необхідним у подібних випадках комільфо» (Тургенєв І. С. Зібр. творів: У ХII т. Т. III. М., 1954. С. 317). Відсилання до епізоду, у якому Онєгін приводить свого камердинера як секунданта на місце дуелі, очевидне (Пор.: VI, 127–128). Включення найманого слуги до числа секундантів або свідків формально, з погляду правил дуелі, не могло бути оскаржене, але в «Онєгіні» становило свідому образу другого секунданта (Зарєцького), оскільки передбачало рівність секундантів перед судом честі (у певних випадках передбачалася можливість дуелі між секундантами). В «Батьках і дітях» — це образлива насмішка над Павлом Петровичем і самою дуеллю, оскільки свідок має виступати як арбітр у питаннях честі.

Тип «зайвої людини» в російській літературі XIX століття

Тип «зайвої людини» в російській літературі сходить до романтичного героя. Характерна риса романтичної поведінки — свідома орієнтація на той чи інший літературний тип. Романтичний молодик обов’язково асоціював себе з ім’ям якогось персонажа з міфології романтизму: Демона чи Вертера, героя Гете, трагічно закоханого й накладеного на себе руки юнака, Мельмота — таємничого лиходія, демонічного спокусника, або Агасфера, Вічного Жида, що знущався з Христа під час його сходження на Голгофу й за те проклятого безсмертям, Гяура чи Дон-Жуана — романтичних бунтарів і скитальців із поем Байрона.

Така книжність, з одного боку, наплодила своїх грушницьких із роману «Герой нашого часу» — поверхових і дрібних любителів фрази, для яких романтична поза була зручним засобом прикрити власну обмеженість і неоригінальність. З іншого боку, книжність часто поєднувалася зі щирою наївністю, наприклад, у Тетяни Ларіної, яка

Уявляючи себе героїнею
Своїх улюблених творців,
Кларисою, Делією, Дельфіною,
... у тиші лісів
Одна з небезпечною книгою блукає,
Вона в ній шукає і знаходить
Свій таємний жар, свої мрії.
Тетяна й Онєгіна наділяє роллю одного з героїв романів. При цьому книжність почуттів не заважала їм бути щирими й глибокими.

Головними рисами романтичного героя були самотність, розчарованість, байдужість до життя та його втіх, «передчасна старість душі». Романтичний герой завжди в дорозі, його світ — шлях. За спиною в нього покинута батьківщина, що стала для нього в’язницею. Усі зв’язки з рідним краєм обірвані: у любові він зустрів зраду, у дружбі — отруту наклепу:

У друзях обман, у любові розчарування
І отрута в усьому, чим серце дорожить.
Але й на чужині скиталець не зупиняється. Будь-яка зупинка для нього насильницька: полон у диких народів, любов до дикунки, в’язниця чи щастя — однаково неволя. Він тікає з в’язниці або пориває з любов’ю, щоб продовжити свої самотні й горді поневіряння.

«Передчасна старість» несе політичне забарвлення і спричинена мертвотним дією рабства, що панує на батьківщині втікача, або на батьківщині герой залишив безнадійне кохання, герой витруїв його зі свого серця, воно згасло для любові й не може відповісти на немовлятньо свіже почуття «дикої діви». Таке нерозділене або таємне кохання — міф, поза. Такою була загалом міфологія романтичної особистості. Втіленням її, ідеальними фігурами стали два генії романтичної Європи — Байрон і Наполеон. Байрон розіграв своє особисте життя на очах усієї Європи, перетворив поезію на ланцюг жахливих автобіографічних зізнань, Наполеон показав світові, що саме життя може нагадувати романтичну поему.

Психологія «зайвої людини» — це психологія людини, все життєве амплуа якої було націлене на загибель і яка тим не менше не загинула. Романний сюжет застає «зайву людину» після закінчення п’ятої дії її життєвої п’єси, позбавлену сценарію подальшої поведінки. Для покоління лермонтовської «Думи» поняття п’ятої дії ще наповнене історичним реальним змістом — це 14 грудня. Надалі воно перетворюється на умовну точку сюжетного відліку. Природно, що діяльність після діяльності перетворюється на тривалу бездіяльність. М. Ю. Лермонтов гранично ясно розкрив зв’язок нездійсненої загибелі й безцільності подальшого існування, змусивши Печоріна в середині «Княжни Мері» попрощатися з життям, звести всі рахунки з нею і... не померти. «І тепер відчуваю, що мені ще довго жити».

Паралелізм між Онєгіним і Печоріним очевидний до тривіальності, роман М. Ю. Лермонтова перетинається з пушкінським не лише завдяки основним характерам — співвіднесеність їх підтримується численними ремінісценціями. Цілі сцени «Героя нашого часу» можуть бути зрозумілі як репліки на «Онєгіна». Таким є, наприклад, епізод ревнощів Грушницького до Печоріна на балу, що готує, так само паралельну до «Онєгіна», сцену дуелі, цитата з присвяти Плетньову в «Княжні Мері»). Відомий афоризм В. Г. Бєлінського про те, що Печорін — «це Онєгін нашого часу», «несхожість між собою набагато менша за відстань між Онегою і Печорою», — закріпив цю паралель у свідомості читацьких поколінь. Образом Печоріна М. Ю. Лермонтов інтерпретував онєгінський тип, яким він бачив Онєгіна.

Характерний для «Євгенія Онєгіна» принцип самоосмислення героїв крізь призму літературних штампів активно застосовується в «Герої нашого часу». Мета Грушницького — «зробитися героєм роману», княжна Мері прагне «не вийти з прийнятої ролі», Вернер повідомляє Печоріну: «У її уяві ви зробилися героєм роману в новому смаку». У «Євгенії Онєгіні» літературне самоосмислення — ознака наївності, належність до дитячого й неістинного погляду на життя. У міру духовного дозрівання герої звільняються від літературних окулярів і у восьмій главі постають уже не як літературні образи відомих романів і поем, а як люди, що набагато серйозніше, глибше й трагічніше. У «Герої нашого часу» розстановка акцентів інша. Герої поза літературним самокодуванням — персонажі типу Бели, Максима Максимовича чи контрабандистів — прості люди. Що стосується персонажів протилежного ряду, то вони — і високі, і низькі — кодуються літературною традицією. Різниця лише в тому, що Грушницький — це персонаж Марлінського в житті, а Печорін кодований онєгінським типом.

У реалістичному тексті традиційно кодований образ поміщається в принципово чужий йому й ніби позалітературний простір («геній, прикутий до канцелярського столу»). Результатом виявляється змішання сюжетних ситуацій. Самоощущення героя опиняється в суперечності з тими навколишніми контекстами, які задаються як адекватні дійсності. Заголовок типу «Герой нашого часу» включає читача саме в такий конфлікт.

Печорін кодований образом Онєгіна, але саме тому він не Онєгін, а його інтерпретація. Бути Онєгіним — для Печоріна роль. Онєгін не «зайва людина» — саме це визначення, так само як і герценівське «розумна непотрібність», з’явилося пізніше і є деякою інтерпретуючою проекцією Онєгіна. Онєгін восьмої глави не мислить себе літературним персонажем. А між тим якщо політична сутність «зайвої людини» була розкрита А. І. Герценом, а соціальна — М. О. Добролюбовим, то історична психологія цього типу невіддільна від переживання себе як «героя роману», а свого життя — як реалізації деякого сюжету. Таке самовизначення неминуче ставить перед людиною питання про її «п’яту дію» — апофеоз чи загибель, що завершують п’єсу життя або її людський роман. Тема загибелі, кінця, «п’ятої дії», фіналу свого роману стає однією з основних у психологічному самовизначенні людини романтичної епохи. Як літературний персонаж «живе» заради фінальної сцени чи останнього вигуку, так людина романтичної епохи живе «заради кінця». Тема кінця, «торжества чи загибелі», проходить через усю творчість М. Ю. Лермонтова. Виключно важлива вона й для Печоріна, який постійно усвідомлює себе учасником фіналу сюжетів: «Я був необхідною особою п’ятої дії»; «Я — як людина, що позіхає на балі, яка не їде спати тільки тому, що ще немає її карети. Але карета готова? — прощавайте!»

Л. М. Толстой надалі показав, як ця літературна ситуація стає програмою реальної поведінки, повторно подвоюючись. Романтичний герой як деяка програма поведінки, реалізуючись у реальних учинках російського дворянина, стає «зайвою людиною»; своєю чергою, «зайва людина», ставши фактом літератури, стає програмою для поведінки певної частини російських дворян. Андрій Болконський, як і Печорін, переживає момент «торжества чи загибелі» в середині оповіді, а потім стає героєм, що живе після закінчення свого амплуа. При цьому суттєве протиставлення цього сюжетного шляху зовні близькому йому типові «відроджуваного героя». Такі герої живуть, не відроджуючись або здійснюючи безнадійні спроби відродитися до життя, не змінюючи своєї внутрішньої сутності: любов до Бели Печоріна, до Наташі — князя Андрія.

У першій третині XIX століття поняття «герой часу» міцно пов’язувалося з типом «зайвої людини». Цей образ зазнав чимало змін, проте зберіг свою головну сутність: герой завжди виступав носієм духовної ідеї, тоді як Росія, як явище суто матеріальне, не могла прийняти найкращого зі своїх синів. Саме це протистояння духу й побуту стає визначальним у конфлікті між героєм та батьківщиною. Вітчизна здатна запропонувати героєві лише матеріальну кар’єру, яка йому зовсім не цікава. Відірваний від матеріального буття, герой не може вкорінитися на рідній землі, аби втілити свої високі задуми щодо її перетворення, — і саме це породжує його скитальництво та неприкаяність.

І На зорі романтичної доби герой поставав самотнім бунтарем, відчуженим від офіційної Росії, ентузіастом, що нерозважливо кидає виклик усьому консервативному. Саме на такій основі О.С. Грибоєдов будує образ свого Чацького. Цей тип народився разом із зародженням декабристського руху.

ІІ Після кризи декабризму 1823 року (розгрому кишинівської групи Союзу Благоденства, відкритого насильства й беззаконня влади, боягузтва та зради нещодавніх однодумців) література постає перед новими завданнями. У їхньому світлі відрив передової людини від народу малювався в особливо зловісних тонах, адже революційність потребувала нових форм (військових дій) та опори на народ, на солдатську масу. Романтичному герою-одинаку закидали егоїзм і нездатність зрозуміти народ, а народові — рабську покірність і терпіння. Це породжує трагічні настрої в багатьох декабристів, письменників і поетів. Відтепер уявлення про «розумну людину» асоціюється з постаттю сумнівного Демона. Навесні 1825 року К.Ф. Рилеєв писав О.С. Пушкіну: «Нудьга є однією з приналежностей мислячої істоти».

Постать Печоріна

Роман «Герой нашого часу» продовжив тему «зайвих людей», яка вже стала центральною у віршованому романі О.С. Пушкіна «Євгеній Онєгін». Герцен назвав Печоріна молодшим братом Онєгіна. У передмові до роману автор окреслює своє ставлення до героя. Як і Пушкін у «Євгенії Онєгіні» («Всегда я рад заметить разность между Онегиным и мной»), Лермонтов висміює спроби поставити знак рівності між автором та його головним персонажем. Лермонтов не вважав Печоріна взірцем для наслідування. Він наголошував, що в образі Печоріна подано не портрет окремої особи, а художній тип, який увібрав риси цілого покоління молодих людей початку століття. У романі показано молоду людину, яка страждає від власної неприкаяності й у розпачі ставить собі болісне питання: «Навіщо я жив? Для якої мети я народився?» Він не має жодного бажання йти второваною дорогою світської молоді. Печорін — офіцер. Він служить, але не вислужується. Він не займається музикою, не вивчає філософію чи військову справу. Проте не можна не помітити, що Печорін на голову вищий за своє оточення: він розумний, освічений, талановитий, хоробрий та енергійний. Нас відштовхує його байдужість до людей, нездатність до справжнього кохання й дружби, індивідуалізм та егоїзм. Але водночас Печорін захоплює жагою життя, прагненням до кращого, умінням критично оцінювати власні вчинки. Він глибоко несимпатичний нам через «жалюгідність дій», марне розтрачання сил і вчинки, що завдають страждань іншим. Однак ми бачимо, що й сам він глибоко страждає. Характер Печоріна складний і суперечливий. Герой каже про себе: «У мені дві людини: одна живе в повному розумінні цього слова, інша мислить і судить його…». У чому причина цієї роздвоєності? «Я говорив правду — мені не вірили: я почав обманювати; пізнавши добре світло й пружини суспільства, я став вправним у науці життя…» — зізнається Печорін. Він навчився бути скритним, злопам’ятним, жовчним, честолюбним і, за його словами, став моральним калікою. Печорін — егоїст. Пушкінського Онєгіна Бєлінський називав «страждаючим егоїстом» та «егоїстом мимоволі». Те саме можна сказати й про Печоріна. Йому притаманні розчарування в житті та песимізм. Він постійно відчуває роздвоєність духу. У суспільно-політичних умовах 30-х років XIX століття Печорін не може знайти собі застосування. Він розтрачує себе на дрібні пригоди, підставляє чоло чеченським кулям, шукає забуття в коханні. Але все це — лише пошуки виходу, спроба розвіятися. Його переслідує нудьга й усвідомлення, що таке життя не варте того, щоб його прожити. Упродовж усього роману Печорін постає людиною, яка звикла дивитися «на страждання, радощі інших лише щодо себе» — як на «їжу», що підтримує його душевні сили. Саме на цьому шляху він шукає розради від нудьги, що переслідує його, намагаючись заповнити порожнечу свого існування. І все ж Печорін — натура багато обдарована. Він має аналітичний розум, його оцінки людей та їхніх учинків дуже точні; він критично ставиться не лише до інших, а й до себе. Його щоденник — не що інше, як самовикриття. Він наділений гарячим серцем, здатним глибоко відчувати (смерть Бели, побачення з Вірою) й сильно переживати, хоча й намагається приховати душевні хвилювання під маскою байдужості. Байдужість і черствість — це маска самозахисту. Печорін — людина вольова, сильна, активна; у його грудях дрімають «сили життя», він здатний до дії. Але всі його вчинки несуть не позитивний, а негативний заряд; уся його діяльність спрямована не на творення, а на руйнування. У цьому Печорін подібний до героя поеми «Демон». І справді, в його образі (особливо на початку роману) є щось демонічне, нерозгадане. У всіх новелах, об’єднаних Лермонтовим у роман, Печорін постає руйнівником життів і доль інших людей: через нього втрачає дім і гине черкешенка Бела, розчаровується в дружбі Максим Максимович, страждають Мері та Віра, від його руки гине Грушницький, змушені покинути рідний дім «чесні контрабандисти», гине молодий офіцер Вулич. Бєлінський бачив у характері Печоріна «перехідний стан духу, в якому для людини все старе зруйноване, а нового ще немає, і в якому людина є лише можливість чогось дійсного в майбутньому й досконалий привид у теперішньому».

Який невеликий строк відділяє пушкінського Онєгіна від лермонтовського Печоріна! Перша чверть і сорокові роки XIX століття. І все ж це дві різні епохи, розділені незабутньою для російської історії подією — повстанням декабристів. Пушкін і Лермонтов зуміли створити твори, що відображають дух цих епох, твори, у яких порушувалися проблеми долі молодої дворянської інтелігенції, що не вміє застосувати свої сили.

Герцен назвав Печоріна «молодшим братом Онєгіна». То що ж спільного в цих людях і чим вони відрізняються?

Онєгін, перш ніж стати «молодим гульвісою», отримав традиційне виховання й широку, але досить поверхову освіту. Оскільки він міг «досконало» порозумітися французькою, легко танцювати мазурку й «кланятися невимушено», «світло вирішило, що він розумний і дуже милий». Однак, швидко переситившись безплідною метушнею світського життя, Онєгін починає нею тягаритися, але нічого не знаходить натомість. Розуміючи всю нікчемність існування світських людей, Онєгін починає їх зневажати, замикається в собі, віддається «російській нудьзі». Живучи лише собою, не зважаючи на почуття й переживання інших, Онєгін скоює низку недостойних учинків. До моменту знайомства з ним Пушкін відзначав в Онєгіні «не наслідувану дивину», «різкий охолоджений розум», «мимовільну відданість мріям», внутрішній розрив і нерозуміння між ним та оточенням. Попри глибоку зневагу до «світла», Онєгін залишається залежним від громадської думки й у результаті вбиває свого друга Ленського. Егоїзм приводить «запального гульвісу» до тяжкої душевної драми та розладу із самим собою.

Про минуле Печоріна відомо не так багато — здебільшого зі сторінок його власного щоденника та розмов з іншими людьми. Ми дізнаємося, що в Печоріна «душа зіпсована світлом»: «Із самого дитинства всі читали на моєму обличчі ознаки поганих властивостей, яких не було; але їх припускали — і вони народилися». Тепер же оточення часто не розуміє ні думок Печоріна, ні його вчинків, а він (і часто цілком слушно) вважає себе на голову вищим за інших. На відміну від Онєгіна, Печорін не цурається людей, не уникає контактів із ними, а навпаки, стає надзвичайно тонким психологом, здатним розібратися не лише в чужих учинках і думках, а й у почуттях. На жаль, спілкування з ним найчастіше приносить людям і навіть йому самому лише страждання й незадоволення. На відміну від Онєгіна, Печорін ще не втомився від життя, але він не здатний по-справжньому любити й дружити. І якщо від кохання до Онєгіна (а згодом — від кохання Онєгіна) у Пушкіна страждає лише Тетяна, то Печорін приносить нещастя всім жінкам, які трапляються на його шляху: Белі, Вірі, княжні Мері, навіть подрузі контрабандистів.

Проблема Онєгіна — у нездатності зробити своє життя цікавим, яскравим, наповнити його значущими подіями. Печоріна ж хвилює питання про мету власного життя, його сенс. Усвідомлення втрачених можливостей постійно переслідує його, оскільки його віра у своє «високе призначення» не знаходить реального підтвердження. І той, і другий дорожать своєю свободою, волею, але виявляється, що вони надто часто приносять їй у жертву те, що їм по-справжньому дороге.

Відмінності в долях і характерах героїв пояснюються відмінностями епох: життя Росії напередодні грудневого повстання (Онєгін) і важка політична реакція після поразки декабристів (Печорін). І Онєгін, і Печорін належать до типу «зайвих людей», тобто таких, для яких в оточуючому суспільстві не знаходилося ні місця, ні справи. І все ж, навіть зневажаючи оточення, Онєгін і Печорін були дітьми цього суспільства, тобто героями свого часу.

У своєму романі «Герой нашого часу» М.Ю. Лермонтов порушив багато соціальних, моральних і філософських проблем, що постали серед дворянської молоді 30-х років XIX століття. Відмінною рисою цього часу стала відсутність високих суспільних ідеалів для покоління, що вступило в життя після жорстокого розгрому декабристів. Чернишевський писав, що «Лермонтов … розуміє і представляє свого Печоріна як приклад того, якими стають кращі, найсильніші, найблагородніші люди під впливом суспільної обстановки їхнього кола».

Печорін як особистість, як характер різко протистоїть людям, які бажають у житті «плисти за течією». Він постійно протестує, бунтує, шукає: у чому сенс життя для людини? Де саме його місце в цьому світі?

Розчарування, «крижана зневіра в життя та у всілякі стосунки, пов’язали й почуття людські», зробили Печоріна скептиком, але все ж не змогли вбити в ньому волю, віру, мрію. У його «ненаситному» серці завжди залишалося місце для надії.

Уважність до власних почуттів і думок допомогла Печоріну пізнати тонкощі й чужого людського серця. Тонкий психолог, він напрочуд точно вмів відгадувати справжні мотиви поведінки людей, однак спілкування з ними часто приносило Печоріну лише роздратування, страждання й знову — розчарування. Не довіряючи людям і втративши надію бути зрозумілим, герой роману замикається в собі; у нього виникає потреба жорсткого контролю й аналізу власних учинків, рухів серця й думок.

Трагедія Печоріна в тому, що, усвідомлюючи наявність сил і бажання діяти, він водночас розуміє незатребуваність цих сил у тому суспільному середовищі, де він живе. Тому між устремліннями Печоріна й життям, яке він веде, лежить глибока прірва: «Мало людей, починаючи життя, думають закінчити його, як Олександр Великий або лорд Байрон, а тим часом ціле століття залишаються титулярними радниками?..»

З гіркотою говорить Печорін про свою душу, зіпсовану світлом: «мені все мало; до печалі я так само легко звикаю, як до насолоди, і життя моє стає порожнішим день у день».

Постійний самоконтроль перетворив почуття Печоріна зі щирих поривів душі на об’єкт для оцінки. Двоїстість натури не дозволяла герою роману повністю розкритися ні в дружбі, ні в коханні; здається, він уже й розучився любити й дружити по-справжньому, ділячись і віддаючи: «…тепер я тільки хочу бути коханим, і то дуже небагатьма; навіть мені здається, однієї постійної прихильності мені було б досить». Замкненість на своєму внутрішньому світі й недовіра до інших зробили Печоріна байдужим до почуттів оточення, і це по-справжньому страшно. «Ненаситну жадібність» ця людина відчуває лише до влади над чужими думками й серцями: «я дивлюся на страждання й радість інших лише щодо себе, як на їжу, що підтримує мої душевні сили». Сам уже не здатний «безумствувати під впливом пристрасті», Печорін несказанно радіє найменшому пориву почуттів, що пробуджується в його серці, але й боїться їх, оскільки людина емоційна — відкрита й беззахисна. І ця заглибленість у себе, яка часто робить учинки Печоріна жорстокими й егоїстичними, стає небезпечною для людей, які щиро полюбили героя роману.

Печорін справді герой свого часу, оскільки в багатьох своїх проявах є зліпком свого оточення, відображенням морального зубожіння суспільства: «Усі читали на моєму обличчі ознаки поганих властивостей, яких не було, але їх припускали — і вони народилися… Я був готовий любити весь світ, — мене ніхто не зрозумів: і я вивчився ненавидіти. Моя безбарвна молодість протікала в боротьбі з собою й світлом; найкращі мої почуття, боячись глузування, я ховав у глибині серця: вони там і померли». І цей погляд збоку на самого себе згодом ставав не помічником, а бичем, прокляттям Печоріна, оскільки позбавив його здатності до благородних поривів: «…я боюся здатися смішним самому собі».

І все ж, мені здається, саме люди, подібні до Печоріна, зуміли вивести суспільство з цього болота зла, фальші, безцільності існування. Печорін сам себе судить і карає, і набагато суворіше, ніж хто б то не було. Він стоїть вище за людей, але конфлікт між ним і суспільством із кожною новою зустріччю стає все глибшим, нездоланним. Я думаю, що життєва роль таких людей, як Печорін, — це виявлення зла у світі, хворих місць людства, для лікування яких потрібен зовсім інший лікар.

… Онєгін — це росіянин, він можливий лише в Росії, у ній він потрібен і його зустрічають на кожному кроці…
«Герой нашого часу» Лермонтова — його молодший брат.
О.І. Герцен

Проблема героя часу завжди хвилювала, хвилює й хвилюватиме людей. Її порушували письменники-класики, вона актуальна й досі. Ця проблема цікавила й хвилювала мене з тих пір, коли я вперше відкрила твори Пушкіна й Лермонтова. Ось чому я вирішила звернутися до цієї теми в своєму рефераті. Роман О.С. Пушкіна у віршах «Євгеній Онєгін» і роман Лермонтова «Герой нашого часу» — вершини російської літератури першої половини XIX століття. У центрі цих творів — люди, які за своїм розвитком стоять вище від оточуючого суспільства, але не вміють застосувати свої багаті сили й здібності. Тому таких людей називають «зайвими».

Онєгін — типова фігура для дворянської молоді 20-х років XIX століття. Ще в поемі «Кавказький бранець» О.С. Пушкін ставив собі завдання показати в герої «ту передчасну старість душі, яка стала основною рисою молодого покоління». Але поет, за його ж власними словами, не впорався з цим завданням. У романі «Євгеній Онєгін» ця мета була досягнута. Поет створив глибоко типовий образ.

Онєгін — сучасник Пушкіна й декабристів. Онєгіних не задовольняє світське життя, кар’єра чиновника й поміщика. Бєлінський указує на те, що Онєгін не міг зайнятися корисною діяльністю «через деякі невідворотні й не від нашої волі залежні обставини», тобто через суспільно-політичні умови. Онєгін, «страждаючий егоїст», — усе ж незаурядна особистість. Поет відзначає такі його риси, як «мимовільна відданість мріям, не наслідувана дивина й різкий охолоджений розум». За словами Бєлінського, Онєгін «був не з числа звичайних людей». Пушкін підкреслює, що нудьга Онєгіна походить від того, що в нього не було суспільно корисної справи. Російське дворянство того часу було станом земле- й душевласників. Саме володіння маєтками й кріпаками було мірилом багатства, престижу й висоти суспільного становища. Батько Онєгіна «давав три бали щороку й промотався нарешті», а сам герой роману після отримання спадщини від «усіх своїх родичів» став багатим поміщиком; він тепер

Заводів, вод, лісів, земель
Господар повний…

Але тема багатства виявляється пов’язаною з розоренням; слова «борги», «застава», «позикодавці» зустрічаються вже в перших рядках роману. Борги, перезакладання вже закладених маєтків були справою не лише бідних поміщиків, а й багато «сильних світу цього» залишали нащадкам величезні борги. Однією з причин загальної заборгованості було уявлення, що склалося за царювання Катерини II, про те, що «істинно дворянська» поведінка полягає не просто у великих витратах, а у витратах не за коштами.

Саме в той час, завдяки проникненню з-за кордону різної просвітницької літератури, люди почали розуміти згубність кріпосницького ведення господарства. До числа таких людей належав і Євгеній: він «читав Адама Сміта й був глибокий економ». Але, на жаль, таких людей було небагато, і основна їх частина належала до молоді. І тому, коли Євгеній «ярмо… панщини старовинної оброком легким замінив»,

… У своєму кутку надувся,
Побачивши в цьому страшну шкоду,
Його розважливий сусід.

Причиною утворення боргів було не лише прагнення «жити по-дворянськи», а й потреба мати в своєму розпорядженні вільні гроші. Ці гроші отримували шляхом закладання маєтків. Жити на кошти, отримані при закладанні маєтку, і називалося жити в борг. Передбачалося, що на отримані гроші дворянин поліпшить своє становище, але в більшості випадків дворяни проживали ці гроші, витрачаючи їх на купівлю чи будівництво будинків у столиці, на бали («давав три бали щороку»). Саме цим звичним, але таким, що веде до розорення, шляхом і пішов батько Євгенія. Не дивно, що коли батько Онєгіна помер, з’ясувалося, що спадщина обтяжена великими боргами.

Перед Онєгіним зібрався
Позикодавців жадібний полк.

У цьому випадку спадкоємець міг прийняти спадщину й разом із нею взяти на себе борги батька або відмовитися від неї, надавши кредиторам самим улагоджувати рахунки між собою. Перше рішення диктувалося почуттям честі, бажанням не заплямувати добре ім’я батька або зберегти родовий маєток. Легковажний же Онєгін пішов другим шляхом. Отримання спадщини було не останнім засобом поправити розладнані справи. Молодість, час надій на спадщину, була ніби узаконеним періодом боргів, від яких у другій половині життя слід було звільнитися, ставши спадкоємцем «усіх своїх родичів» або вигідно одружившись.

Блажен…
Хто в двадцять років був франт або хват,
А в тридцять вигідно одружений;
Хто в п’ятдесят звільнився
Від приватних та інших боргів.

Для дворянства той поры военная карьера казалась настолько привычным делом, что её отсутствие в биографии требовало особых пояснений. Тот факт, что Онегин, как следует из романа, не служил нигде и никогда, превращал его в исключение среди современников. Это явление отражало новую тенденцию. Если прежде уклонение от службы осуждали как проявление эгоизма, то теперь оно становилось формой борьбы за личную независимость, за право жить вне государственных предписаний. Онегин ведёт существование молодого человека, не обременённого служебными обязанностями. Подобный образ жизни в ту эпоху могли позволить себе лишь немногие, чья служба была лишь формальностью. Показательна такая деталь. Установленный при Павле I распорядок, обязывавший всех чиновников, включая самого императора, ложиться и вставать рано, сохранялся и при Александре I. Однако возможность вставать как можно позже стала своеобразным знаком аристократизма, отличавшим неслужащего дворянина и от простого народа, и от провинциального помещика. Привычка к позднему подъёму вела своё происхождение от французской знати «старого дореволюционного режима» и была привнесена в Россию эмигрантами.

Утренние сборы и чашка кофе или чая около двух-трёх часов дня сменялись прогулкой. Любимыми местами для гуляний петербургских щёголей были Невский проспект и Английская набережная Невы — именно там прогуливался Онегин: «Надев широкий боливар, Онегин едет на бульвар». Около четырёх часов пополудни наступало время обеда. Молодой человек, не обременённый семьёй, редко держал собственного повара и обычно обедал в ресторане.

Послеобеденные часы молодой франт старался «убить», заполняя паузу между рестораном и балом. Такую возможность предоставлял театр — он служил не только местом зрелищ и своеобразным клубом для светских встреч, но и ареной любовных интриг:

Театр уж полон; ложи блещут;

Партер и кресла — всё кипит;

В райке нетерпеливо плещут,

И, взвившись, занавес шумит.

....

Все хлопает. Онегин входит,

Идёт меж кресел по ногам,

Двойной лорнет скосясь наводит

На ложи незнакомых дам.

Бал отличался двойственной природой. С одной стороны, он был пространством непринуждённого общения, светского отдыха, где сглаживались социальные и экономические различия. С другой — местом, где разные общественные слои были представлены наиболее наглядно.

Утомившись от городской суеты, Онегин перебирается в деревню. Значимым событием его жизни становится дружба с Ленским, хотя Пушкин замечает, что они сошлись «от делать нечего». В конечном счёте это приводит к дуэли.

В ту пору отношение к дуэли было неоднозначным. Одни считали её, несмотря ни на что, убийством и варварством, лишённым рыцарского духа. Другие видели в ней способ защиты человеческого достоинства, ведь перед лицом поединка оказывались равны и бедный дворянин, и придворный любимец.

Подобный взгляд был близок и самому Пушкину, о чём свидетельствует его биография. Дуэль требовала неукоснительного соблюдения правил, что обеспечивалось обращением к авторитету знатоков. Эту роль в романе исполняет Зарецкий. Он, «в дуэлях классик и педант», вёл дело с явными упущениями, точнее, сознательно пренебрегая всем, что могло предотвратить кровавый исход. Уже при первом визите он обязан был предложить примирение. Это входило в его обязанности секунданта, тем более что кровной обиды нанесено не было, и всем, кроме восемнадцатилетнего Ленского, было ясно, что дело в недоразумении. Онегин и Зарецкий нарушают дуэльные правила. Первый — чтобы выразить своё раздражённое презрение к истории, в которую он втянут против воли и в серьёзность которой не верит, второй — потому что видит в дуэли забавное происшествие, повод для сплетен и шуток. Поведение Онегина на поединке неопровержимо доказывает, что автор хотел представить его убийцей поневоле. Онегин стреляет с дальней дистанции, сделав лишь четыре шага, и притом первым, явно не желая попасть в Ленского. Однако возникает вопрос: почему же Онегин всё-таки выстрелил в Ленского, а не мимо? Главный механизм, с помощью которого презираемое Онегиным общество всё же властно управляет его поступками, — это страх показаться смешным или стать предметом пересудов. В онегинскую эпоху дуэли без результата вызывали ироническое отношение. Тот, кто выходил к барьеру, должен был обладать незаурядной духовной силой, чтобы сохранить собственное поведение, а не подчиниться навязанным нормам. Поведение Онегина колебалось между чувствами к Ленскому и боязнью прослыть смешным или трусливым, нарушив дуэльный этикет. Что одержало верх, нам известно:

Поэт, задумчивый мечтатель

Убит приятельской рукой!

Роман «Евгений Онегин» — неисчерпаемый источник сведений о нравах и жизни той эпохи. Сам Онегин — подлинный герой своего времени, и, чтобы понять его самого и его поступки, мы изучаем время, в котором он жил.

М. Ю. Лермонтов — писатель «совсем иной эпохи», хотя от Пушкина его отделяет всего десятилетие.

Годы жестокой реакции сделали своё дело. В его время невозможно было преодолеть отчуждение от эпохи, вернее, от безвременья 30-х годов.

Лермонтов остро ощущал трагедию своего поколения. Это уже отразилось в стихотворении «Дума»:

Печально я гляжу на наше поколенье!

Его грядущее — иль пусто, иль темно,

Меж тем, под бременем познанья и сомненья,

В бездействии состарится оно...

Эта тема получила продолжение в романе Лермонтова «Герой нашего времени».

Печорин — герой переходного периода, представитель дворянской молодёжи, вступившей в жизнь после разгрома декабристов. Отсутствие высоких общественных идеалов — характерная черта этого исторического этапа. Образ Печорина — одно из главных художественных открытий Лермонтова. Печоринский тип поистине эпохален. В нём нашли концентрированное художественное выражение коренные особенности последекабристской эпохи, когда, по словам Герцена, на поверхности «видны только потери», внутри же «совершалась великая работа... глухая и безмолвная, но деятельная и беспрерывная». Именно это разительное несоответствие внутреннего внешнему и одновременно обусловленность интенсивного развития духовной жизни запечатлены в образе-типе Печорина. Однако его образ значительно шире заключённого в нём содержания: от общечеловеческого и национального — ко всемирному, от социально-психологического — к нравственно-философскому. Печорин в своём журнале не раз говорит о собственной противоречивой двойственности. Обычно эту двойственность объясняют светским воспитанием, губительным влиянием дворянско-аристократической среды и переходным характером эпохи.

Объясняя цель создания «Героя нашего времени», Лермонтов в предисловии достаточно ясно указывает, чем для него является образ главного героя: «Герой нашего времени, милостивые государи мои, точно портрет, но не одного человека: это портрет, составленный из пороков всего нашего поколения, в полном их развитии». Автор поставил перед собой важную и сложную задачу — изобразить на страницах романа героя своего времени. И вот перед нами Печорин — поистине трагическая личность, молодой человек, страдающий от своей неприкаянности, в отчаянии задающий себе мучительный вопрос: «Зачем я жил? Для какой цели я родился?» В изображении Лермонтова Печорин — человек вполне определённого времени, положения, социально-культурной среды, со всеми вытекающими отсюда противоречиями, исследованными автором с полной художественной объективностью. Это дворянин-интеллигент николаевской эпохи, её жертва и герой одновременно, чья «душа испорчена светом». Но в нём есть и нечто большее, что делает его представителем не только определённой эпохи и социальной среды. Личность Печорина предстаёт в романе Лермонтова как неповторимо-индивидуальное проявление конкретно-исторического и общечеловеческого, видового и родового. От своего предшественника Онегина Печорин отличается не только темпераментом, глубиной мысли и чувства, силой воли, но и степенью осознания себя, своего отношения к миру. Печорин в большей степени, чем Онегин, мыслитель и идеолог. Он органично философичен. И в этом смысле он — характернейшее явление своего времени, по словам Белинского, «века философствующего духа». Напряжённые раздумья Печорина, его постоянный анализ и самоанализ по своему значению выходят за пределы породившей его эпохи и имеют общечеловеческий смысл как необходимый этап в самопостроении человека, в формировании в нём индивидуально-родового, то есть личностного, начала.

В неукротимой действенности Печорина отразилась другая важнейшая сторона лермонтовской концепции человека — как существа не только разумного, но и деятельного.

Печорин воплощает такие качества, как развитое сознание и самосознание, «полнота чувств и глубина мыслей», восприятие себя представителем не только наличного общества, но и всей истории человечества, духовно-нравственная свобода, деятельное самоутверждение целостного существа. Но, будучи сыном своего времени и общества, он несёт на себе и их неизгладимую печать, сказывающуюся в видовом, ограниченном, а подчас и искажённом проявлении в нём родового. В личности Печорина наблюдается особенно характерное для социально неустроенного общества противоречие между его человеческой сущностью и существованием, «между глубокостию натуры и жалкостию действия одного и того же человека» (Белинский). Однако в жизненной позиции и деятельности Печорина больше смысла, чем кажется на первый взгляд. Печатью мужественности, даже героизма, отмечено его ни перед чем не останавливающееся отрицание неприемлемой для него действительности; в протесте против неё он полагается только на собственные силы. Он умирает, ни в чём не поступившись своими принципами и убеждениями, хотя и не совершив того, что мог бы сделать в иных условиях. Лишённый возможности прямого общественного действия, Печорин тем не менее стремится противостоять обстоятельствам, утверждать свою волю, свою «собственную надобность», вопреки господствующей «казённой надобности». Лермонтов впервые в русской литературе вывел на страницы романа героя, который прямо ставил перед собой самые главные, «последние» вопросы человеческого бытия — о цели и смысле жизни, о своём назначении. В ночь перед дуэлью с Грушницким он размышляет: «Пробегаю в памяти всё моё прошедшее и спрашиваю себя невольно: зачем я жил? Для какой цели я родился? А, верно, она существовала, и, верно, было мне назначение высокое, потому что я чувствую в душе моей силы необъятные; но я не угадал этого назначения. Я увлёкся приманками страстей пустых и неблагодарных; из горнила их я вышел твёрд и холоден, как железо, но утратил навеки пыл благородных стремлений, лучший цвет жизни». Жертвой своеволия Печорина становится Бэла, насильственно вырванная из своей среды, из естественного течения жизни. Погублена прекрасная в своей естественности, но хрупкая и недолговечная гармония неискушённости и неведения, обречённая на неизбежную гибель при соприкосновении с реальностью, хотя бы и «естественной» жизнью, а тем более со всё более властно вторгающейся в неё «цивилизацией».

В эпоху Возрождения индивидуализм был исторически прогрессивным явлением. С развитием буржуазных отношений он утрачивает свою гуманистическую основу. В России углублявшийся кризис феодально-крепостнической системы, зарождение в её недрах новых, буржуазных отношений, победа в Отечественной войне 1812 года вызывали поистине возрожденческий подъём чувства личности. Но вместе с тем всё это переплетается в первой трети XIX века с кризисом дворянской революционности (события 14 декабря 1825 года), с падением авторитета не только религиозных верований, но и просветительских идей, что в итоге создавало питательную почву для развития индивидуалистической идеологии в русском обществе. В 1842 году Белинский констатировал: «Наш век... это век... разъединения, индивидуальности, век личных страстей и интересов (даже умственных)...». Печорин со своим тотальным индивидуализмом и в этом отношении фигура эпохальная. Принципиальное отрицание Печориным морали современного ему общества, как и других его устоев, было не только его личным достоинством. Оно уже давно вызрело в общественной атмосфере, Печорин явился лишь наиболее ранним и ярким его выразителем.

Существенно и другое: индивидуализм Печорина далёк от прагматического, приспособляющегося к жизни эгоизма. В этом смысле показательно сопоставление индивидуализма, скажем, пушкинского Германа из «Пиковой дамы» с индивидуализмом Печорина. Индивидуализм Германа основан на стремлении во что бы то ни стало завоевать себе место под солнцем, то есть подняться на верхние ступени социальной лестницы. Он бунтует не против этого несправедливого общества, а против своего приниженного положения в нём, не соответствующего, как он полагает, его внутренней значимости, его интеллектуально-волевым возможностям. Ради завоевания престижного положения в этом несправедливом обществе он готов пойти на всё: перешагнуть, «преступить» не только через судьбы других людей, но и через себя как «внутреннего» человека. Не таков индивидуализм Печорина. Герой полон действительно бунтарского неприятия всех устоев общества, в котором вынужден жить. Он меньше всего озабочен своим положением в нём. Больше того, по сути, он имеет, и легко мог бы иметь ещё больше из того, чего так добивается Герман: он богат, знатен, перед ним открыты все двери высшего света, все дороги к блестящей карьере, почестям. Он же всё это отвергает как чисто внешнюю мишуру, недостойную живущих в нём устремлений к подлинной полноте жизни, которую он видит, по его словам, в «полноте и глубине чувств и мыслей», в обретении значительной жизненной цели. Свой сознательный индивидуализм он рассматривает как нечто вынужденное, поскольку пока не находит ему приемлемой для себя альтернативы.

Есть ещё одна особенность в характере Печорина, которая заставляет во многом по-новому взглянуть на исповедуемый им индивидуализм. Одной из доминирующих внутренних потребностей героя является его ярко выраженное влечение к общению с людьми, что уже само по себе противоречит индивидуалистическим мировоззренческим установкам. В Печорине поражает постоянное любопытство к жизни, к миру, а главное — к людям.

Печорин, как говорится в предисловии к роману, — тип «современного человека», каким автор «его понимает» и каким слишком часто встречал.

Итак, перед нами два героя, оба представители своего непростого времени. Замечательный критик В. Г. Белинский не ставил между ними знака «равно», но и большой пропасти между ними не видел.

Называя Печорина Онегиным своего времени, Белинский отдавал должное непревзойдённой художественности пушкинского образа и вместе с тем полагал, что «Печорин выше Онегина по идее», хотя, словно приглушая некоторую категоричность этой оценки, добавлял: «Впрочем, это преимущество принадлежит нашему времени, а не Лермонтову». Начиная со второй половины XIX века за Печориным упрочилось определение «лишнего человека».

Глубинный смысл и характеристика типа «лишнего человека» для русского общества и русской литературы николаевской эпохи, вероятно, наиболее точно определил А. И. Герцен, хотя это определение и остаётся пока в «запасниках» литературоведения. Говоря о сущности Онегина и Печорина как «лишних людей» 1820–30-х годов, Герцен сделал замечательно глубокое наблюдение: «Печальный тип лишнего... человека — только потому, что он развился в человеке, являлся тогда не только в поэмах и романах, но на улицах и в гостиных, в деревнях и городах».

И всё же при всей близости к Онегину Печорин, как герой своего времени, знаменует совершенно новый этап в развитии русского общества и русской литературы. Если в Онегине отражён мучительный, но во многом полустихийный процесс превращения аристократа, «денди» в человека, становления в нём личности, то в Печорине запечатлена трагедия уже сложившейся высокоразвитой личности, обречённой жить в дворянско-крепостническом обществе при самодержавном режиме.

По словам Белинского, «Герой нашего времени» — это «грустная дума о нашем времени», а Печорин — «это герой нашего времени. Несходство их между собой гораздо меньше расстояния между Онегою и Печорою».

«Евгений Онегин» и «Герой нашего времени» — яркие художественные документы своей эпохи, а главные их герои олицетворяют для нас всю тщетность попыток жить в обществе и быть свободным от него.

План

I. Проблема героя времени в русской литературе.

II. Типы лишних людей в романах Пушкина и Лермонтова

а) Онегин — современник Пушкина и декабристов.

- «страдающий эгоист», «эгоист поневоле»

- богатый помещик

- человек, свободный от служебных обязанностей

- распорядок дня

- дуэль

б) Печорин — герой своего времени.

- отсутствие высоких идеалов

- поистине трагическая личность

- дворянин

- его «душа испорчена светом»

- деятельная личность

- полнота чувств и глубина мыслей

- «его силы необъятные»

- его индивидуализм

III. "Евгений Онегин" и "Герой нашего времени" - лучшие художественные документы своей эпохи.

Перелік використаної літератури

1) Н.А.Демін "Вивчення творчості О.С.Пушкіна у 8 класі", Москва, "Просвітництво", 1971р.

2) М.Ю.Лермонтов "Герой нашого часу", Москва, "Радянська Росія", 1981р.

3) М.Ю.Лермонтов "Твори", Москва, видавництво "Правда", 1988р.

4) В.Г.Маранцман "Художня література", "Просвітництво", 1991р.

5) О.С.Пушкін "Євгеній Онєгін", Москва, "Худож.література", 1984р.

6) Б.Т. Удодов "Роман М.Ю.Лермонтова "Герой нашого часу", Москва, "Просвітництво", 1989р.